Гарт Никс 
Ангел-Маг

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63508496
«Г. Никс. Ангел-Маг»: ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»; Санкт-Петербург; 2021
ISBN 978-5-389-19061-0
Аннотация

Лилиат с детства изумляла мастеров-иконотворцев своими необыкновенными умениями: она без труда вызывала самых могущественных ангелов, и те всегда прислушивались к ее просьбам. С годами сила девушки только росла, в родной Истаре от нее ожидали великих деяний. Но внезапно разразившаяся эпидемия и нашествие чудовищ-зверолюдов вынудили Лилиат бежать в соседнее королевство. Она укрылась в саркофаге Святой Маргариты и больше чем на век погрузилась в волшебный сон. Поколения сменялись, на престол восходили новые правители, однако Лилиат оставалась прежней – и однажды пробудилась ото сна такой же молодой и прекрасной. Теперь девушке во что бы то ни стало нужно вернуться в родные края, ведь только она знает причину загадочной эпидемии и может оживить некогда процветавшее королевство. Но это ли ее истинная цель?
Невольными участниками опасного путешествия становятся четверо молодых людей: Симеон, студент-медик, Анри, секретарь кардинала, Агнес, будущий мушкетер королевы, и Доротея, иконотворец и знаток ангельской магии. Они странным образом связаны друг с другом, но не знают почему. Ответы на все их вопросы найдутся в обезлюдевших землях Истары…

Гарт Никс
Ангел-Маг

Garth Nix
Angel Mage

Text copyright © 2019 by Garth Nix
Maps copyright © 2019 by Garth Nix
© М. В. Семёнова, перевод, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта книга со всем почтением посвящается Александру Дюма, а также Ричарду Лестеру (режиссеру), Джорджу МакДональду Фрэзеру (сценаристу), всем артистам и команде создателей фильмов «Три мушкетера» (1973) и «Четыре мушкетера» (1974) и, конечно, как всегда, Анне, Томасу, Эдварду и всей моей семье и друзьям

От автора

Дорогой читатель!
«Ангел-Маг», как и все, что я написал, – книга, которую мне хотелось бы прочесть самому. На сей раз мне хотелось почитать нечто, близкое по ощущению к одной из моих любимейших книг (а равно и экранизаций), но отнюдь не являющееся беспомощной имитацией!
О какой книге речь? О «Трех мушкетерах» Александра Дюма. И о моих любимейших ее киноверсиях, а это «Три мушкетера» и «Четыре мушкетера», поставленные Ричардом Лестером.
При этом писать что-то напрямую историческое я не хотел, не желая, как уже было сказано, впасть в подражание Дюма (и провалиться при этом), а кроме того, есть во мне некая жилка, требующая введения фантастического элемента. Поэтому, вслед за Дюма вдохновляясь мушкетерами, интригами и четверкой неразлучных друзей, я добавил ко всему этому…
Ангелов.
А с ними – ангельские чудеса, иконы, служащие для вызова ангелов, иконотворчество… и, соответственно, целый новый пласт магии со всем его могуществом и подводными камнями.
В своем мире я установил равноправие полов, потому что так тому следует быть; а значит, встречайте женщин-мушкетерш, кардинальш – и не только. А поскольку мне нравятся костюмы, оружие и архитектура семнадцатого века, в книге будут плащи с капюшонами, красные сапоги с каблуками и пистолеты с серебряной насечкой. И конечно, дворцы, крепости и таинственные подземелья с заколдованными статуями, не говоря уже о фехтовальных поединках посреди грозы с градом… а также масках, историях соблазнения и сокровищах, запертых в железные сундуки!
Но что толку говорить о книге, когда можно взять ее и прочесть? Итак, читатель, хватайте широкополую шляпу, плотнее запахивайте плащ, шпагу в руки – и вперед, в ночь, навстречу приключениям, которые я вам предлагаю!
После чего, надеюсь, вы и другим порекомендуете «Ангела-Мага», ибо только так книги выходят в настоящую жизнь.

Гарт Никс 
Сидней, 28 ноября 2018 года 

Иерархия ангелов

Серафимы
Херувимы
Престолы
Владычества
Добродетели
Силы
Князья
Архангелы

Пролог

– Ваше преосвященство, нас осталось только одиннадцать, – сказала молодая стражница. Она устало опиралась на меч, от рукояти до острия покрытый серой спекшейся золой. – Полагаю, нам даже этой башни надолго не удержать…
– Одиннадцать? – переспросила кардинал Элсишерон, выглядевшая не на свои семьдесят, а гораздо древнее. Она сидела на подоконнике огромного стрельчатого окна, обращенного к югу, просто потому, что наверху колокольни сидеть было больше не на чем; почти все место занимал огромный колокол святого Дезидерия. Сейчас бронзовая громада молчала. Бить в набат не имело смысла, да и звонарей уже не осталось.
Каменная плита холодила, и Элсишерон подвернула длинный подол алого одеяния, соорудив что-то вроде подушечки. Она сидела в одном тапочке, коротко стриженную голову впервые за много лет не покрывали ни митра, ни шапочка – лишь тонкий седой пух, казавшийся еще белее на фоне глубокой черноты кожи. Когда твари неожиданно прорвались наверх через подвалы и крипты, кардиналу пришлось поспешно вскакивать с импровизированного ложа, устроенного в большом зале, и бежать, что называется, в чем была.
– Я не слышу нового приступа…
– Зольнокровные получили Омартена, – ответила стражница, употребив название, недавно приставшее к монстрам.
Девушка даже не принадлежала к домочадцам кардинала. Всего два дня назад она была самым что ни есть зеленым рекрутом в королевской гвардии. Когда твари захватили дворец, она вместе с выжившими ушла по реке к собору. Тот, бывший некогда крепостью, сулил зыбкую надежду на спасение. – Мы отдали им его тело…
– Этого делать не следовало, – ответила кардинал. – Мы уже убедились, что после смерти трансформации не происходит.
– Решили не рисковать, – прошептала стражница.
Она вдруг подалась вперед, карие глаза настороженно распахнулись, усталости как не бывало. Кардиналу она казалась совсем девочкой. Слишком юной, чтобы носить стальной шлем, кирасу и пистолеты за некогда голубым поясом, ныне сплошь серым от зольной крови чудовищ.
– Ваше преосвященство… как думаете, пора?
– Пора для чего, дитя мое?
– Вызвать Паллениэля! – Голос звучал напряженно, она больше не опиралась на меч, держа его наготове. – Он-то точно может навести тут порядок!
Кардинал медленно покачала головой, оглядывая с высоты город Каденц, насколько позволяла густая и низкая туча черного дыма. Пожары полыхали во множестве – поваров и пекарей зольнокровные убили у горящих печей, и унять огонь стало некому. Вот пламя и перекидывалось с дома на дом. Живых людей в городе не осталось, а монстры тушить пожары явно не собирались. Более того, один из главнейших поджогов был, по-видимому, совершен человеком – вероятно, отчаянным офицером городской стражи – в попытке удержать чудовищ на северном берегу. Где ему было знать, что те представляли собой не армию вторжения, а бывших людей. Оттого и возникали, трансформируясь, самым непредсказуемым образом.
– Магистр Торран оставила предсмертное сообщение, – сказала наконец кардинал. – Еще живые жертвы становятся монстрами под влиянием ангельской магии. Когда это бедствие лишь разразилось, слишком много магов и священников взывало к своим ангелам об исцелении либо в попытке спастись… Я сама видела, как это происходило, да и ты тоже, наверное… прости, дитя, я забыла, как тебя звать?
– Илгрен, ваше преосвященство. Я просто к тому, что, даже если младшим ангелам не удалось что-то исправить, Паллениэль-то наверняка…
Но архиепископ лишь резче качнула головой.
– Я далеко не сразу поняла природу происходящего, Илгрен, – сказала она. – Быть может, услышав об этих трех вещах, ты окажешься сообразительней…
Она подняла руку и стала загибать тонкие, иссушенные возрастом пальцы. Все они были отягощены иконными кольцами, иные – двумя или тремя. Каждое кольцо соответствовало ангелу, к которому могла воззвать кардинал. А лик самого могущественного хранила тяжелая икона, изваянная в золоте, которая висела на шее, удерживаемая ожерельем из S-образных серебряных позолоченных звеньев.
– Вот первое. По моему слову Эсперавиэль летала в Баррону и Тариль и далее, к началу перешейка. Она подтверждает, что эпидемия зольнокровия не выходит за границы Истары. Ни на единый ярд! Более того, ей и самой не удалось пересечь границу…
– Я не слишком сведуща в магии, ваше преосвященство, – слегка покраснела Илгрен. Места в королевской гвардии она удостоилась не за фехтовальное искусство, не за изощренную магию – лишь в силу того, что ее тетушка служила там лейтенантом. – Я ничего не знаю об Эсперавиэль. Кто она в ангельской иерархии?
– Она из Князей и служит Паллениэлю, ведая небесами Истары, – пояснила кардинал. – По ее словам, границы замкнуты соседствующими Архангелами. На севере это Ашалаэль из Саранса, на юге – Турикишан из Менорко.
– Они что, собрались напасть на нас? Но зачем, это же…
– Нет, дитя. Это не нападение… по крайней мере, извне. Они просто замкнули границы для всех небесных созданий. Все наши границы… Слушай же! Вот второе. Эсперавиэль говорит, что видела Деву Элланды, переходившую границу в Сарансе с множеством верных. Третье же…
Старая священница умолкла, лишь тяжело вздохнула. Уронила руку на колени и вновь подняла, схватилась костлявой пятерней за левую руку Илгрен и с видимым трудом поднялась.
– Третье же – я воззвала к Паллениэлю еще в самый первый день , как только у короля кровь потекла золой… Паллениэль отозвался, но не пожелал выполнить просьбу. Лишь сказал, что и над ним есть власть.
– Что?! Но это же… это… как так? Вы ведь кардинал! Архиепископ Истары! Икону носите!..
– А Паллениэль – Архангел Истары. Вот только икона моя, древняя икона святого Дезидерия, ныне тускла и безжизненна… Разве ты не заметила? Будь в ней прежняя сила, икона Ксеррениэля на твоем шлеме звенела бы и трепетала, в такой-то близи… Я почувствовала, как коснеет икона, когда Паллениэль отступил от меня. Тогда я и спросила себя: что за силы могли наслать зольнокровие на наш несчастный народ? Что за силы могли исказить вмешательство младших ангелов таким образом, что вместо исцеления и защиты, о которых молили, случилось рождение зверолюдов? Кто из сущих в Истаре мог сотворить подобное?..
– Может быть, чужие Архангелы…
– Нет, – сказала кардинал. – Здесь, в пределах Истары, Паллениэль в своем праве. Я думаю, соседствующие Архангелы лишь защищают свои земные владения от зольнокровия и чудовищ, которые оно порождает. Я даже чувствую – они посягают на нечто большее, идет борьба в небесах, борьба против Паллениэля… ибо эта эпидемия и монстры – его, Паллениэля, рук дело. Но, как всегда, ни один ангел не может посетить наш мир и вмешаться в течение событий, кроме как по зову или повелению смертного. Вот и сошлись кусочки головоломки, дитя. Кто обладает искусством и могуществом, достаточным для сотворения новой  иконы, вызывающей самого Паллениэля? У кого хватит силы и наглости, чтобы, сотворив икону, вызвать Архангела и поручить подобное дело?
Илгрен покачала головой и нахмурилась, недоверчиво кривя губы.
– Полагаю, – проговорила она наконец, – это может быть разве что Дева Элланды. Но зачем бы ей… такое? Зачем губить королевство? Всех нас убивать?
– Вряд ли она в самом деле такого хотела, – сказала кардинал. – Другое дело, что всякому, кто берется иметь дело с ангелами, необходима особая осторожность. Чем выше могущество, тем страшнее возможность ненамеренного ущерба… Нам следовало сообразить, к чему может привести ее талант создавать иконы и призывать ангелов… Я сказала – талант? Гений, конечно же. Однако она была… она так юна! В девятнадцать слишком рано становиться магистром или епископом. Постигать учение, тревожить высшие ангельские порядки… Впрочем, она определенно не нуждалась ни в обучении, ни в дозволении…
– Я ее разок видела. Издалека. И заметила в ее глазах особый блеск… безумный, – медленно проговорила Илгрен. Она смотрела не на кардинала – вдаль, на объятый пламенем город. – В тот день Дева пришла со своими верными к королю, чтобы просить грамоту для основания собственного храма. Храма Паллениэля Достославного… что бы это ни значило.
Илгрен говорила рассеянно, пытаясь переварить только что услышанное от кардинала. По сути, это значило, что на спасение рассчитывать не приходится. Если очень повезет, она доживет до рассвета… но, скорее всего, не повезет. Внизу полно монстров. Когда-то собор являлся крепостью, но с тех пор минуло больше века. На колокольне не имелось ни воды, ни съестного… а ворота внизу дышат на ладан. Пожалуй, крупным чудищам и таран не понадобится. Стоит им лишь как следует захотеть сломать непрочные створки…
– Быть может, нам следовало выдать ей грамоту, – вслух размышляла священница. – Впрочем, не думаю, что она в самом деле безумна. Скорее целеустремленная до одержимости. Мне жаль ее…
– Лилиат? Вам жаль Лилиат , ваше преосвященство?.. Если ваши подозрения верны, значит она умудрилась как-то совратить Паллениэля и она в ответе за все! Это она напустила на нас эпидемию зольнокровия! Она моих родителей погубила, а брата с сестрой монстрами сделала! Явись она здесь, я бы ее сейчас же убила и только порадовалась! Лишь бы меч да пуля справились с тем, во что она превратилась!..
– Что ж, полагаю, добрая сталь или пуля способны ее прикончить, пусть и с трудом… примерно как зверолюдов, – отозвалась кардинал. – Вот только, если она впрямь держит Паллениэля на коротком поводке, шанс пустить в ход пистолет или меч тебе может и не представиться… Она наверняка и другими ангелами повелевает, притом во множестве, какое нам и не снилось… И все равно мне жаль ее, потому что, как я уже говорила, вряд ли она хотела чего-то подобного. Столь юная, столь невероятно одаренная и в то же время столь неразумная… Как все сплетено! Впору задуматься: чего же она в действительности хотела? Быть может…
Договорить ей не пришлось. Первый из монстров, взобравшихся по древней, растрескавшейся каменной кладке, перевалился через парапет колокольной башни и обрушился прямо на спину кардиналу, повалив ее на пол. Острые когти разорвали горло старой священницы…
Илгрен убила чудовище ударом меча и оставила клинок торчать в проткнутой пасти, а сама упала. В самом буквальном смысле. Стражница нырнула под обод исполинского колокола, чтобы броситься вниз, в пустоту башни. В последний миг ее настигло одно из чудищ. Тварь лязгала слюнявой пастью, тянула жуткие скрюченные пятерни… У Илгрен торчал за поясом заряженный пистолет, но выстрел так и не прозвучал, потому что тварь смотрела на нее глазами Жанет. Милыми зелеными глазами младшей сестренки…
Илгрен прыгнула вниз, даже не попытавшись схватиться за веревку. Летя навстречу смерти, она всей силой разума сосредоточилась на эфемерной надежде, подаренной взглядом знакомых глаз.
Если есть хотя бы ничтожный шанс, что для монстра возможно снова стать человеком…

Часть I. Лилиат

1

Молодая женщина проснулась в полной темноте. Она лежала на холодном камне. Обшарив пространство рядом с собой, женщина обнаружила по сторонам и наверху точно такой же камень. Она пережила мгновение паники… но ужас отступил, едва она вспомнила, почему так случилось, а потом и вовсе исчез, когда она услышала голос.
Голос дышал силой и властью; она сразу почувствовала полноту бытия, почувствовала себя живой . Она находилась не в узилище, а в объятиях, в полной безопасности. И обнимали ее не простые смертные руки, а могучие крылья, исполненные мощи и света.
– По твоему давнему слову свершилось ожидаемое, и вот я пробуждаю тебя.
– Но как?..
Ее собственный голос надломился и сорвался. Она сглотнула. Слюна растеклась во рту и в горле впервые за… почем знать, за сколь долгое время.
Она знала, что ее бесконечно удерживали на самом краю небытия. Заглянувший внутрь могилы признал бы ее несомненно мертвой, хотя удивительная сохранность плоти любого наблюдателя ввергла бы в изумление. Однако шанс на то, что кто-либо из зевак окажется поблизости от ее гроба, оставался невелик – она позаботилась об этом, выбирая себе место упокоения: каменный саркофаг, покрытый тяжелой мраморной плитой и запечатанный свинцом.
Ей хотелось спросить, долго ли она пролежала в могиле, но этот вопрос мог подождать. Она думала лишь о том, что имело значение для ее великого плана.
– Сколько подходящих кандидатов готово?
Последовало долгое молчание. Достаточно долгое, чтобы она заподозрила – присутствие оставило ее. Однако голос прозвучал снова:
– Четверо.
– Четверо? Их должны быть многие сотни…
– Четверо, – повторил голос.
На краткое время она задохнулась от гнева. Может ли случиться, что ее планы – ее предназначение – снова обратятся прахом? Женщина сумела усмирить ярость. Пускай она и надеялась на множество возможных кандидатов, чтобы не бояться ошибок и неудач… ей вполне хватит и четверых. Да что там, даже и одного.
– Где они?
– В Сарансе, в четырех разных местах, но они встретятся. Уже скоро.
– А орден? По-прежнему существует? Ты явил им знамения, предваряющие мое пробуждение?
– Я показал знаки. Мне неизвестно, выжил ли кто-нибудь, способный узреть, и были ли ими предприняты какие-то действия. Как ты знаешь, я не в полной силе, мне мощно противятся… и лишь твоя воля привязывает меня к этому миру. Я почти желаю совершенно развеяться…
– Ты сделаешь, как я прикажу.
Она говорила настойчиво, повелительно, голос полнился природной силой и предельно собранной волей.
– Я повинуюсь. Я твой безраздельно. Я умолкаю, мой…
И голос смолк. На сей раз окончательно. Она знала: беседа не продолжится, больше не будет ни тепла, ни ощущения безопасности и любви. Не теперь. В уголках ее глаз зародились слезы, но женщина яростно сморгнула непрошеную влагу. Нет времени плакать. Ныне и впредь!
– Я люблю тебя, – прошептала она и почувствовала облегчение, как бы вернувшись к себе, к той, какой она когда-то была. Голос обрел силу, порождая эхо внутри каменного саркофага. – Я всегда буду тебя любить. Мы будем вместе. Мы будем вместе! 
Она ощупала свои руки. Кожа по-прежнему обладала мягкостью и бархатистой гладкостью, свойственными юности. А что еще важнее – кольца оказались на месте. Она по очереди коснулась их, ощутив в каждом легкое движение силы, и наконец выбрала последнее из девяти. Кольцо сидело на большом пальце левой руки. Сделанное из древнего электрума, оно включало овальную вставочку из слоновой кости с резным изображением человеческого лица, почти скрытого тонкими оперенными крыльями. Лицо было выполнено краской, а может, эмалью, глаза представляли собой крохотные рубины. Нимб над полускрытым лицом выглядел тонюсеньким волоском золота.
– Мазратиэль, – прошептала похороненная. – Мазратиэль, Мазратиэль, явись, ибо я нуждаюсь в тебе!
Кольцо засветилось холодным лунным светом, только поярче. Молодая женщина зажмурилась, спасая глаза, и почувствовала присутствие младшего ангела. С ним пришло ощущение тепла, но это было всего лишь желанное тепло кухонного очага в зимний день… ничего общего со всеобъемлющим чувством, что она испытывала, говоря с ним . Одновременно воздух всколыхнулся, словно кто-то рядом складывал крылья, и как бы издалека долетел звук одинокой струны арфы.
– Мазратиэль пред тобой, – раздался шепот, предназначенный лишь для ее слуха. – Повелевай. Все, что в моей власти, – исполню…
Женщина так же шепотом отдала приказ, и Мазратиэль исполнил все в точности.

Брату Дельфону всегда прежде нравилась успокаивающая прохлада Могилы Святой, расположенной в самой глубокой крипте под храмом. Зимой в этом месте бывало по-настоящему холодно, но ему не поручали бдений там в зимнее время после достижения им шестидесятилетнего возраста. С тех пор прошло более десятилетия; как и все причастные к ангельской магии, он был старше своих лет. Те из последователей святой Маргариты, кто не отличался крепостью и силой, бдели у Могилы лишь в разгар теплого лета. Правду сказать, Дельфона следовало бы освободить от столь тягостного послушания, но инок проявил настойчивость и упорство. Он уступил своим наставникам лишь в том, что согласился брать с собой подушку и одеяло, а также пользоваться деревянной скамейкой в углу – эта скамья предназначалась для усталых паломников, допускавшихся к Могиле в престольные праздники.
…Он ссутулился, пребывая в полусне. Оттого и заметил, что его одиночество нарушено, лишь через несколько мгновений. Над ним стояла одна из сестер. Стояла, не без насмешки поглядывая на пожилого монаха, словно раздумывая, как с ним поступить.
Совсем молодая сестра… В облачении, подобно его собственному окрашенном в черное и белое – цвета последователей Архангела Ашалаэли. Вот только ширина белых полос на отворотах рукавов и на подоле выглядела какой-то неправильной. И даже чернота ткани странновато смотрелась в отсветах Дельфонова фонаря. До него медленно дошло, что черное, пожалуй, было вовсе не черным, а скорей темно-темно-синим. И вышитый золотом знак на груди являл пару семичастных архангельских крыл. Вот только крылья Ашалаэли всегда изображали в серебре. А здесь их еще и венчала корона о девяти острых зубцах. Притом сочетанная не с кардинальской митрой, а с нимбом.
Другое дело, что зрением брат Дельфон уже не мог похвалиться, как и слухом. Подводила и память. Поэтому он не стал ломать голову по поводу эмблемы. Равно как и гадать, почему не может узнать эту рослую сестру, выглядящую аристократкой. Одно не подлежало сомнению: она смотрелась удивительно молодой, не более восемнадцати-девятнадцати лет; должно быть, совсем недавно приняла постриг. Правда, держалась она скорее как заезжий епископ или аббат. Брат Дельфон посмотрел на ее руки, смуглые, оттенка ореховой скорлупы, и даже кивнул, заметив на пальцах множество колец. Вставочки были одни из слоновой кости, овальные, прямоугольные, раскрашенные, позолоченные, другие – из бронзы в золоченой резьбе. Все – иконы ангельской магии. Правда, брат Дельфон не взялся бы тотчас назвать, какое кольцо какого ангела вызывало, каким могуществом повелевало.
– Простите, ваше преподобие, – сказал он. – Я не заметил, как вы вошли.
Ее лицо казалось смутно знакомым. Юное, прекрасное, с темными глазами и ореховой кожей… а волосы – черные, прямо как та пластинка редкого нефрита, в которой он некогда вырезал икону Каразакиэля. Сестра смотрела сурово. Нет, она положительно кого-то напоминала, но вот кого?..
– А я и не хотела, чтобы ты заметил меня, – сказала странная посетительница и протянула правую руку. Брат Дельфон принял ее, чтобы коснуться губами воздуха в нескольких дюймах от пальцев. При этом его старческие глаза пытались сосредоточиться на лице ангела, мастерски изображенного на пластинке слоновой кости, которая крепилась в самом значительном, необычайно могущественном перстне. Ни самого лица, ни стиля мастера опознать не удалось, и это поистине удивляло, поскольку брат Дельфон сам являлся выдающимся иконотворцем. Он изучал иконы всю свою жизнь. Нарисовал тысячи ангелов. В свою лучшую пору он обладал способностью населять свои изделия силой целых девяти ангелов. Притом крайне полезных, хотя не особенно высокоранговых.
Теперь ему с таким множеством было не справиться, но три младших ангела по-прежнему отзывались, посылая толику своей мощи в его иконы, и он скреплял их дары своей собственной кровью…
– Я… я что-то не узнаю вашего знака… вашего ордена, – пробормотал Дельфон, выпуская руку епископессы и указывая дрожащим пальцем на ее одеяние.
– В самом деле? – рассмеялась юная женщина. Ее глаза мерцали восторгом пополам с озорством. – Это же символ Паллениэля Достославного!
Дельфон отшатнулся, не в силах поверить услышанному.
– Паллениэля Достославного, – возвысив голос, повторила женщина. Казалось, ей доставляло удовольствие произнесение имени, с некоторых пор ставшего неназываемым. Его даже вычеркнули из памяти – все, кроме Дельфона и его собратьев, посвятивших жизни исчислению и постижению ангельских существ. А еще его детство прошло близ границы Истары – пропащей страны, чьим Архангелом был некогда Паллениэль.
– Паллениэль!.. Но его больше нет, он покинул сей мир, изгнанный другими Архангелами…
– Однако перед тобой его архиепископ: ты видишь ее своими глазами. Знай же: не все, что тебе говорили, истина.
Дельфон нахмурился, хотел что-то сказать… и тут заметил у нее за спиной кое-что, чего не увидел поначалу. И слова замерли у него на языке, ибо Могила Святой – круглое сводчатое помещение с доминантой в виде огромного каменного саркофага посередине – преобразилась.
Мраморную, опечатанную свинцом крышку что-то сдвинуло в сторону. Весила она многие тонны; чтобы перекрыть саркофаг, некогда потребовались запредельные усилия инженеров, знавших все о подпорах, блоках и рычагах. Или умевших привлекать самых могущественных ангелов…
От женщины не укрылось, куда направлен его полный потрясения взгляд.
– Ты выглядишь смущенным, брат. Уверяю тебя, святая Маргарита не возражала против моего подселения в ее крипту. Более того: прокравшись вовнутрь, я ничего там не обнаружила. Видимо, основатели вашего ордена не совсем правдиво описывали предысторию этого места…
– Но как… что…
Лилиат подсела к старику на скамейку и обняла его за плечи. Напрягшись, он попробовал отстраниться, но она с легкостью удержала его. Ее сила пугала. Брат Дельфон тотчас решил более не противиться, лишь отвернулся.
– Ну, ну, не бойся… Я хочу спросить кое о чем весьма важном… по крайней мере для меня, ведь, я полагаю, времени прошло очень немало.
– О ч-чем же?..
– Я долго отсутствовала, – сказала Лилиат. – Я это предвидела, но сколько-нибудь точный промежуток времени угадать не могу. Давно ли случилась Погибель Истары?
– Тому больше ста лет, – прошептал Дельфон. – Сто тридцать… шесть… нет, сто тридцать лет.
– А я как будто ночь проспала, – больше себе под нос пробормотала Лилиат. – Как же долго, оказывается…
Некоторое время она молчала, лишь тонкие пальцы ласкали одно из колец. Дельфон сидел подле нее, дрожа, точно в самую студеную из минувших зим. В какой-то момент ему послышался легкий трепет крыл ангела, вызванного кем-то другим, но уверенности не было. Голова болела, а в ушах стоял глухой шум…
– Итак, ты – Дельфон, – сказала Лилиат, взяв его пальцами за подбородок и поворачивая к себе лицом. Монаха затрясло сильнее, поскольку своего имени он ей не говорил.
Вблизи она выглядела еще моложе… и Дельфон внезапно вспомнил, где видел ее лицо – или его подобие – раньше. На последней странице одной из его книг об иконотворцах разных веков было рукописное примечание и набросок при нем. Так вот, тот набросок изображал именно ее. Лилиат, Деву Элланды. Женщину, что вывела единственную сплоченную группу беженцев из обреченной Истары. Вывела – и вскоре по прибытии в Саранс скончалась при таинственных обстоятельствах.
Если верить приписке в дюжину строк, Лилиат была совершенно невероятной юницей. Еще ребенком она изумляла мир способностью творить иконы и с их помощью приводить в мир ангелов, за что и получила, притом весьма рано, прозвание Девы Элланды. Впоследствии это имя обрело несколько ироничное звучание: по слухам, она была любовницей истарского короля… и не только его. Хотя наверняка никто не мог это утверждать.
Еще примечание ставило под сомнение упорный слух о том, что будто бы Лилиат обладала уникальным свойством избегать платы за пользование ангельским могуществом. Дело в том, что любое обращение к ангелам что-то отнимало у мага, забирало часть жизненной субстанции. Оттого маги и священники очень быстро старели. Притом тем быстрее, чем чаще они вызывали ангелов – и чем выше в иерархии те ангелы стояли.
Великий Хандуран измерил эти потери в своей «Цене добродетели ». Несколько часов, отрезанных от жизни вызовом серафима, можно и не принимать во внимание, однако вызов Князя сокращал жизнь на целый год, Архангела же – на несколько. Имелся знаменитый пример: святая Эрхарн Благословенная, прошедшая путь от полной сил сорокалетней женщины до морщинистой древней старухи и далее к смерти за одни только сутки. Лишь один день и одну ночь пользовалась она мощью Архангела Ашалаэли, сдерживая море во время Великого наводнения 1309 года…
…Дельфон понял, что мысли его утратили четкость. Незнакомка вновь спрашивала его о чем-то. Но нет, она не могла в самом деле являться Девой Элланды! Она не…
– Скажи мне, ты ведь иконотворец?
– Да, – пробормотал Дельфон. И сжал руки, словно силясь спрятать пятна краски на пальцах, присохшие чешуйки яичного белка и цветные крупинки, хорошо видимые на загрубелой темно-коричневой коже. А также узор мелких шрамов на тыльной стороне морщинистых кистей, где кожа обладала более темным цветом: там он исторгал свою кровь.
– И ты до сих пор не только рисуешь, но и вызываешь?
– Да… правда, нечасто…
– Что за ангелы с тобой говорят? Есть ли среди них Форазиэль?
– Да! – с немалым удивлением воскликнул Дельфон. Хотя в нем легко было узнать иконотворца, веревочный пояс его рясы не отягощали иконы, он не носил колец, вообще ничего, ни на шее, ни на запястьях, что определяло бы ангелов, сотрудничавших с ним в ремесле. Если учесть, что небесная рать одной Ашалаэли насчитывала десять тысяч ангелов, шанс угадать его знакомых ангелов составлял…
– Так я и думала, – сказала Лилиат, спугнув панические выкладки Дельфона. – Он привел тебя сюда ради моего пробуждения.
– Он? – переспросил Дельфон, охваченный недоумением и испугом. У ангелов не имелось того, что в привычном понимании называется полом, но существовала традиция изображать их как мужчин и женщин, и согласно этой традиции Форазиэль была женщиной.
Лилиат пропустила его реплику мимо ушей.
– Мне нужна икона Форазиэли, – сказала она. – Мне требуется ее сила, чтобы найти искомое, а тратить время, создавая собственную икону, я не хочу.
Дельфон безмолвно кивнул. Форазиэль ведала поиском вещей и людей, утраченных или забытых. Он никак не мог оторваться от созерцания странных колец на руках Девы. Здесь наличествовали изображения высших ангельских могуществ. На одном из второстепенных – он с содроганием отваживался назвать его второстепенным, и лишь из-за того, какие  с ним соседствовали, – красовался не обычный ангельский лик, увенчанный нимбом, а колесо внутри колеса, оба в окружении крохотных бриллиантовых глазков. Это был знак престола – одного из странных ангелов, высших в Первой Сфере. Он превосходил любого из ангелов, которые когда-либо откликались на зов Дельфона, и обладал неизмеримым могуществом по сравнению с маленькой Форазиэлью. А уж соседние иконы намекали и вовсе на запредельные существа…
Лилиат пошевелила пальцами – свет фонаря заиграл в рубиновых и алмазных глазках, на позолоте нимбов.
– Иногда требуется скромная, но отточенная и утонченная сила, – сказала она, верно угадав ход Дельфоновых мыслей. – Ужасающее величие Князей и Архангелов порой бывает не к месту…
Дельфон покорно склонил голову. Все его тело содрогалось, как в приступе малярии. Слишком много свалилось ему на голову. Эта странная сестра… епископ… святая… или кто там она вообще, с непредставимой силой, стоявшей за ней… Рисованные иконы на ее пальцах были не простыми знаками духовного присутствия ангелов, а прямым доступом к жутким и величественным существам. Чего доброго, у нее могут быть припрятаны и вовсе иконы высочайших… если она сказала правду о том, что является неким первосвященником Паллениэля, равного среди Архангелов, хранивших самые значительные страны этого мира.
Хотя Паллениэль свою страну не сберег, наоборот – уничтожил ее эпидемией «зольнокровной чумы». Оттого теперь его если и поминали, то как падшего ангела, а имя использовалось в проклятиях…
– Есть ли в этом храме икона Форазиэли? – спросила Лилиат.
Дельфон заколебался… но ненадолго. Кем бы ни являлась эта женщина, пусть даже вражьим подсылом из Альбы или Восьмидесяти Шести Держав, она была куда могущественней его… да какое там, кого угодно в храме, считая и настоятеля. А ее непостижимая молодость, устоявшая перед силами, к которым она прибегала! Все это не подлежало осмыслению, а значит, у Дельфона не оставалось выбора, кроме как честно отвечать на вопросы и делать что говорят.
– Да, – сказал он. – В мастерской. Я лишь на днях завершил ее.
– Вот и отлично, – сказала Лилиат. – Покажешь, где это. А то мне было недосуг оглядеться, когда я… э-э-э… входила.
– Да, – пробормотал Дельфон, медленно поднимаясь.
– Вот и отлично, – повторила женщина. Подняв руку, она коснулась одного из колец и что-то едва слышно шепнула. Дельфон прикрыл глаза ладонью – такой свет разлился вокруг – и все же не удержался, взглянул. Какого именно ангела вызвала женщина, он не рассмотрел, но понял, что тот быстро справился с порученным. Крышка саркофага вернулась на место, разорванные полосы свинца по-змеиному скользнули каждая в свою щель и прикипели. Несколько минут – и вот уже могила выглядела в точности как вчера вечером, когда Дельфон начинал бдение.
Старый монах смотрел на женщину, опираясь о стену и жмуря левый глаз в надежде, что это поможет сфокусироваться правому, видевшему получше. У женщины поседела прядка волос, но он заметил, как возвращается чернота: ни дать ни взять вино, вливаемое в воду. Ангел явился на ее зов, послушно запечатал могилу… а цену ей платить не пришлось. Или пришлось, но лишь временно.
– Думаю, ты прикончишь меня, когда получишь икону, – проговорил он медленно. – Чтобы избежать пересудов.
– Верно, – согласилась Лилиат. – Полагаю, поэтому-то он  тебя сюда и привел, ведь тебе все равно недолго осталось. Это лучше, чем жертвовать молодыми. Паллениэль сострадательней, чем я.
– Вот как, – кивнул Дельфон. Страх отпустил, сколь бы странным это ему ни казалось. Теперь он ощущал лишь любопытство – и огромную усталость. Сколько треволнений за несколько коротких минут! Еще и остаточное сияние ангела, обжегшее уголки глаз… теперь он видел еще хуже прежнего. – Паллениэль, разносчик эпидемии… враг сущего…
– Паллениэль, верно. Остальное, что ты сказал, – выдумки. Я уже говорила – не все, внушаемое тебе, истинно.
– Но как мог он устроить, чтобы именно я оказался здесь сегодня? – спросил Дельфон, даже на пороге смерти снедаемый искренним любопытством. Ангельские маги бывшими не бывают, даже в глубокой старости, даже в последние часы жизни. – Здесь ведь Саранс, вотчина Ашалаэли, здесь у Паллениэля нет власти. И ангелы не действуют по собственному хотению!
– Так твердят нам ортодоксы, – сказала Лилиат, и на ее лице появилась улыбка причастницы тайного знания. – Сказать тебе правду, полномочия ангелов в этом мире не ограничены жестко ими самими. Все определяется долгой практикой и обычаями людей, а людей можно… подвинуть. Или сделать исключение для данной местности. А кое-кому можно предначертать будущее деяние. Все зависит от воли и могущества мага!
Дельфон покачал головой.
– Не могу в это поверить, – сказал он. – Не могу принять… разве только то, что ты и впрямь Лилиат… Я о тебе читал у Декарандаля, в «Жизнях замечательных магов». Правда, последние страницы нацарапал вовсе не Декарандаль… как бы то ни было, там говорилось, что Лилиат могла творить иконы очень быстро, буквально по случаю, и вызывать ангелов, не известных ни единому храму…
– Продолжай, – сказала Лилиат. – Мне стало любопытно. Что еще пишут?
– Что она не знала себе равных в искусстве иконотворения. И слухи, будто она не знала телесной платы за вызывание… тем не менее она умерла совсем молодой, всего лишь девятнадцати лет… таков, по крайней мере, был земной счет ее жизни. В общем, похоже, она все-таки старилась, пусть внешне это и не проявлялось. Иные называют это трагедией, чудесным обещанием, коего мир не сумел услышать.
– Тем не менее, как видишь, я не умерла, – сказала Лилиат. – И все свои обещания непременно выполню. Все и каждое, но одно из них в особенности…
Дельфон пристально смотрел на нее, не в силах понять, но отчетливо ощущая силу ее чувства. Он видывал такое прежде. У паломников, у тех, кто взваливал на себя великие обеты… теми людьми двигали внутренние побуждения, зачастую едва осознаваемые. В этой женщине пылал знакомый огонь, только в тысячу раз ярче.
– Идем, нам пора, – приказала Лилиат.
– Но ты же не причинишь мне вреда? – осторожно поинтересовался Дельфон. – В смысле, до того, как…
– Не трону, – спокойно согласилась Лилиат. – В какой-то момент твое сердце просто прекратит биться. Ты уже ощущаешь усталость, верно ведь?
– Да, да, верно, – пробормотал Дельфон.
Ангельский свет распространялся из уголков глаз, и с ним – благословенное тепло. Сколько лет он не чувствовал такого внутреннего покоя, такого ровного, уверенного сердцебиения… Казалось, где-то впереди, совсем недалеко, его ждало необычайно уютное ложе. Ложе куда теплее и мягче прежнего, находящегося в келье, в храме наверху…
– Погоди, Мазратиэль, – прошептала женщина. Мазратиэль происходил из Владычеств и ведал любыми видами движений… в том числе сокращениями сердца. Хотя заставить ангела пойти на прямое вмешательство и отобрать жизнь мог лишь очень сильный маг. И очень эгоистичный. – Сперва я заберу икону, а ему дадим присесть…
– О чем ты? – спросил Дельфон, немного придя в себя.
– О том, что ты служишь благому и великому делу, умереть за которое – немалая честь, – ответила Лилиат.
Ее глаза словно бы замерцали собственным светом, а на губах обозначилась улыбка. Дельфон вновь содрогнулся. Такая мощь и такая вера в одной молоденькой женщине! На вид почти дитя, но какая воля… какое стремление к цели… а за спиной – сонмы ангелов, готовых прибыть на зов…
Лилиат взяла его за руку и повела к двери – та, против всякого обыкновения, оказалась приоткрыта.
– Куда теперь?
– Налево, – сказал Дельфон. – Потом вверх по винтовой лестнице.
И, прихрамывая, двинулся прочь. Лилиат шла рядом.
– Что успело произойти в мире? – проговорила она. – Кто правит Сарансом?
Позади них со скрипом затворилась дверь. Дальнее эхо небесного хора оборвалось нестройным возгласом.

2

Лилиат устроила тело брата Дельфона на полу возле верстака. Явив подобающее уважение, прикрыла ему глаза. Мазратиэль успел удалиться. Он унесся поспешно, отнюдь не обрадованный приказом отнять жизнь; наверняка при последующих вызовах станет противиться. Лилиат это не слишком заботило. Если Мазратиэль ей потребуется – никуда не денется, явится и будет служить, подобно всем ангелам, чьи иконы она создавала либо использовала. Непослушания она не потерпит.
Икона Форазиэли, сделанная стариком, занимала на его верстаке самое почетное место. Лилиат ощущала намек на ангельское присутствие в образке, создатель которого использовал самое расхожее изображение Форазиэли: обычная с виду, не самая красивая женщина средних лет, на лице – внезапная радость от какой-то доброй находки… лишь тоненький нимб и свидетельствовал, что это ангел.
– Я должна знать, кто они, где они, – прошептала молодая женщина. – Их всего четверо…
Однако вызывать Форазиэль не было времени. Близился рассвет, а Лилиат следовало покинуть храм прежде, чем ее обнаружат. Забрав новенькую икону, она присоединила ее к остальным, рассованным по тайным внутренним кармашкам монашеской рясы. Поиски книги Декарандаля об иконотворцах с ее собственным нарисованным портретом, которую она посредством силы Переастора углядела в мыслях Дельфона, заняли еще несколько минут. Вырвав из книги нужные страницы, она убрала их в очередной карман. И вышла из комнаты, тщательно притворив за собой толстую дубовую дверь.
С момента, когда она тайно проникла сюда, чтобы спрятаться в Могиле Святой, минуло изрядно времени. Целых сто тридцать семь лет. Храм, однако, изменился не сильно. Открыв еще одну дверь, Лилиат проскользнула в восточную галерею. Здесь она помедлила, глядя наружу, на обширный мощеный внутренний двор, едва озаряемый звездами. На земле виднелись чьи-то фигуры, похожие на мягкие холмики, слышались отзвуки храпа… Путешественники. Люди явно невеликого положения и достатка. Таких не ведут ни в гостевые комнаты, ни в братские спальни: пусть скажут спасибо, что впустили на территорию храма и позволили заночевать в его стенах. Любопытно, все они были в одежде какого-то светлого цвета, трудно различимого в лунном свете. Зеленовато-голубой? Серый? Одежда напоминала драные мундиры, хотя солдатами странники не выглядели.
Лилиат помедлила. Людей было не менее дюжины, а привратницкая – по ту сторону двора. Кто-нибудь наверняка проснется, увидит ее, и положение может усложниться… так или иначе.
Стоя в раздумье, она услышала шорох босых ног по камню. Кто-то подкрадывался к ней сзади. Обернувшись, Лилиат увидела человека в сером плаще с капюшоном. Он занес кинжал и попытался ударить ее, но она оказалась быстрее. Она ушла в сторону безупречно плавным движением, которое могло бы заставить его насторожиться… не заставило.
– Я не хочу тебя убивать, – прошептал он, и Лилиат заключила, что спавшие во дворе не обязательно являлись его подельниками. А может, он просто боялся, что храмовая стража возле ворот услышит шум схватки и прибежит разбираться.
У человека недоставало половины зубов, сухая левая рука бесполезно висела вдоль тела. Зато правая, сжимавшая клинок, отличалась отменной силой.
– Просто будь умницей, снимай золотишко. И не вздумай вызывать ангелов, живо кишки выпущу… так что все равно толку не будет. Я – отверженец!
– А я, по-твоему, кто? – светски осведомилась Лилиат.
Она не шептала, но и голоса не возвышала. Лишь отметила про себя слово «отверженец» да крохотную искорку Паллениэля в крови горе-грабителя. Да, много о чем следовало порасспросить брата Дельфона… что ж, теперь предстояло выяснять напрямую.
– Понятия не имею, – сказал незнакомец, внимательно наблюдая за ней и держа кинжал наготове. – Старуха Брилл поглядела на звезды и говорит: идите туда, будет вам великое счастье. В кои-то веки не ошиблась… Снимай рыжье, тебе говорят!
– Отверженец, говоришь, – произнесла Лилиат.
Происхождение незнакомца не угадывалось ни по цвету кожи, ни по чертам. Кожа что ясеневая кора, глаза зеленые… и что с того? В Истаре и Сарансе тысячи лет назад селились и смешивались многие самые разные народы, оставившие всевозможных потомков. Черней черного, белей белого – и все, что между. Однако присущая этому человеку частичка Паллениэля могла означать лишь одно.
– Итак, ты ведешь род от выходцев из Истары? – осведомилась она.
– А то, – буркнул мужчина. И снова попытался пырнуть, но Лилиат невозможным образом отклонилась назад так, словно талия у нее была на шарнире. Удар лишь овеял холодком ее шею, в которую был нацелен. Не дав нападающему восстановить равновесие, женщина рывком выпрямилась. Рука ее метнулась вперед и сомкнулась на его запястье, так вывернув кисть, что грабитель крутанулся всем телом и упал на колени.
Худенькая юная женщина оказалась невозможно сильна. Мужчина издал горловой булькающий звук, он побелевшими глазами смотрел на нее снизу вверх, не в состоянии понять, что вообще происходит.
– Значит, раз ты истарец, ангельскую магию с тобой лучше не пробовать? – спросила Лилиат. – Чего доброго, в жуткую тварь превратишься?
– Да, да, – подтвердил человек. – Даже не думай!
– А еще можешь от зольнокровия помереть, – вслух размышляла Лилиат.
Судя по шорохам за спиной, путешественники во дворе начали просыпаться. Она повернулась, таща за собой пленника, чтобы не прозевать, если кто еще нападет.
– Нет, скорее чудищем обернусь, – пропыхтел грабитель. – И уж тебя-то точно убью!
Лилиат, не отвечая, мысленно потянулась к его искорке Паллениэля.
– А я полагаю, это будет болезнь, – сказала она, подчиняя своей воле то, что присутствовало в нем от Архангела.
Миг спустя в уголках рта грабителя появились хлопья золы. Полезли из глаз, посыпались из ушей, показались даже из-под ногтей. Лилиат выпустила его и отступила. Зола потекла, медленно и неотвратимо, словно густеющая кровь. Еще несколько мгновений человек стоял на коленях, потом завалился на бок. Зола сочилась из каждого отверстия тела, изо всех ранок и пор. Собиралась лужей кругом тела…
Он умер несколькими минутами позже. К тому времени все во дворе уже бодрствовали. И смотрели на Лилиат. В нескольких воздетых руках покачивались фонари, порождая пятна света и множество мечущихся теней. Лилиат, в свою очередь, разглядывала людей, уже понимая: что-то с этой толпой не так. Кожу они имели вполне ожидаемых цветов – от угольного до белесого. Разрез и цвет глаз – тоже. Но при всем этом…
Спустя миг до нее дошло: практически никто из них не стоял прямо. Большинство выглядело сутулыми, горбатыми, кривобокими. Кто опирался на костыли, кто – на плечи товарищей. А лица! Безглазые, безносые, беззубые. Изуродованные болезнями и увечьями. Подобное с легкостью излечивают ангелы. По крайней мере, приводят в человеческий вид.
Вот только никто из этих людей никогда не знал очищающего, исцеляющего прикосновения ангела.
Лилиат открыто встречала их взгляды – испуганные, вопрошающие, напрямую враждебные, – оценивала странные, сплошь серые плащи и рубахи… пока странники медленно, по одному не опустились перед ней на колени, склоняя головы, как перед королевской персоной. Только один потупился не так покорно, как остальные, а потом и вовсе поднял глаза, встретившись взглядом с Лилиат. Кожа у него оказалась точно вересковый мед – золотисто-коричневая… был бы красавец, если бы не кривые глубокие шрамы, оставленные неизвестной болезнью. Шрамы затронули одно веко, не давая ему раскрываться, и заметно старили мужчину. Если верить уцелевшему глазу, юношески блестящему, и звонкому голосу, парень был еще совсем молод.
– Так ты вправду заново родившаяся Дева Элланды? О которой старики нам твердили? Ох, жаль, прабабушка не дожила! Вот порадовалась бы! На той неделе преставилась…
– Не заново родившаяся, – негромко ответила Лилиат. Шрамолицый юнец не явил должного почтения. Зато говорил как вожак своей разношерстной ватаги. – Я лишь восстала от сна. А вы, полагаю, из ордена Истары, увидевшие знамение?
Говоря так, она посмотрела вверх, на квадрат звездного неба, со всех сторон ограниченный храмовыми постройками. Спор о том, является ли ночное небо реальным обиталищем ангелов или всего лишь свидетельством их бытия и могущества, тянулся с незапамятных времен. И в чем бы ни заключалась истина, небеса оставались надежным показателем состояния тех или иных ангельских сил.
Как и следовало ожидать, здесь, в Сарансе, звезда Ашалаэли сияла в ночи выше и ярче всех. Но взгляд Лилиат скользнул мимо, к западному горизонту и немного южнее. Там когда-то сверкала звезда Паллениэля. Вдали от Истары она смиряла свой блеск, оставаясь, впрочем, одной из семи ярчайших на небосводе. Теперь там залег сплошной лоскут тьмы. И все же в трех пальцах левее этого провала можно было разглядеть очень слабую звезду почти фиолетового оттенка. Ее с трудом различало зрение, даже не вполне человеческое зрение Лилиат, – а ведь она в точности знала, где искать. И все равно звезда там была. Доступная наблюдателю, вооруженному телескопом и твердым намерением – или верными указаниями, куда смотреть, что искать.
Звезда принадлежала Жаквериэлю, младшему в свите Паллениэля, в чьей власти, ограниченной пределами Истары, было внушать предвкушение добрых вестей и событий. Могущество невеликое, ибо Жаквериэль никаких подробностей сообщать не умел. До моровой эпидемии к нему обычно взывали влюбленные, желавшие послать объекту своей страсти радостный трепет в предчувствии подарка.
Ныне звезда малого ангела представляла собой знамение, предварявшее возвращение Паллениэля, а с ним и пробуждение Лилиат. Зримая весть, посланная Ордену Истары… либо его наследникам и потомкам.
– Орден? – переспросил юноша со шрамами. – Ордена нету… в смысле, нету этих разодетых в пух и прах, со всякими там вышитыми гербами, золотыми цепями и сверкающими мечами. Есть лишь старуха Брилл, которая сидит с умирающими, записывает всякие бредни да в небеса смотрит. Если бы ты нас чуть позже покинула, сама бы увидела, как дело пошло. Истарцам не позволено свою страну вспоминать! Нас теперь зовут отверженцами, ведь это якобы за наши собственные грехи ангелы от нас отвернулись… либо не пойми во что превращают. Нас обязали носить серое, это, значит, чтобы чего не вышло, чтобы зверолюдов не получилось. А еще нам велено не лезть на глаза, держаться в сторонке, подобно рабочей скотине, чтобы добрые люди нашими несчастьями не заразились!
– Вы – по-прежнему орден, и внешность тут ни при чем, – сказала Лилиат. В ее голосе звучала железная убежденность. – Вы будете исцелены, вы обновитесь, как только мы вернемся в Истару и Паллениэль к нам сойдет!
Они встретили ее речи в молчании. Не особенно благоговейном, какого ждала Лилиат. Скорее – угрюмо-безразличном.
– Вы усомнились во мне? – спросила она. Она смотрела на молодого вожака, на его изрытое жестокой хворью лицо. В нем тоже ощущалась искра Паллениэля, горевшая ярче, чем в остальных. Его предок был весьма близок к тому, что требовалось Лилиат. Наверно, потому парень и возглавил эту компанию оборванцев. – Как тебя звать?
– Биск… Бискарэй. Я – Ночной Принц, – ответил молодой человек. – То есть уже Ночной Король, поскольку ты угомонила Сухорукого Франца, нашего благородного повелителя и владыку. Или, может, кто-то хочет бросить мне вызов?
Последнюю фразу он выговорил громко, вполоборота глядя на других отверженцев. Никто не пошевелился, не ответил ему.
– Ночной Король? В смысле, государь нищих, попрошаек и воров? – спросила Лилиат. – Преступного мира всего Саранса?
Ночной Король рассмеялся:
– Куда там… Одного только Лютейса, да и то лишь среди отверженцев. Нас норовят загнать в угол, но мы – самые многочисленные, а посему и правим ночью. Как выражаются власть имущие, «не все воры и нищие – отверженцы, но все отверженцы – либо нищие, либо воры…».
– Зачем же вы явились сюда, если не верите, что я поведу вас обратно в Истару, к новой жизни?
– А нам Франц приказал, – пожал плечами вожак. – У старухи Брилл вправду здорово получается по звездам читать… временами, по крайней мере. Вот прежний Ночной Король и решил, что нам тут может подвернуться та или иная добыча. В худшем случае, сказал, прогуляемся, места новые поглядим…
– Вы видели, что я над ним учинила, – сказала Лилиат. И улыбнулась – тонко, коварно. – Тем не менее я ощущаю ваше неверие. И хотя вы преклонили колени, истинного почтения в вас нет.
– Стать монстром или рассыпаться золой могло быть делом случая, – осторожно ответил Биск. Поколебавшись, продолжил с еще меньшей уверенностью: – Ну, я не то чтобы сомневаюсь…
– Тебе нужны еще доказательства? – спросила Лилиат. – Может, мне тебя вылечить? Вернуть гладкую кожу, сделать больной глаз неотличимым от здорового?
Вот это последнее окажется трудновато. Может и вовсе не получиться. Но если она преуспеет – убьет сразу нескольких зайцев.
Она заметила: он хотел ляпнуть в ответ нечто остроумное, но прикусил язык. Лилиат спросила:
– Подходящее испытание, верно?
Бискарэй легко встал и подошел к ней, остановившись в нескольких футах. Колен он больше не преклонял, зато правую руку держал у рукояти оружия, полускрытого серым плащом. Хотя ближайший фонарь находился как раз у него за спиной, Лилиат отчетливо видела беспощадное уродство рубцов. Какая-то зараза буквально сожрала его кожу, а левый глаз не просто сместила, как сперва показалось женщине. Злополучная глазница почти заросла диким мясом.
– Если сумеешь исполнить то, чего наобещала, я признаю тебя и буду верно служить, – проговорил он быстро. – Не сумеешь – кишки размотаю… или мои ребята подсуетятся.
– Не пугайся того, что я должна сделать, не рази прежде, чем разберешься, – ответила Лилиат. И возвысила голос, обращаясь к толпе у него за спиной: – Это вам легкий намек на то, что нас ждет в Истаре, когда мы вернемся туда!
Она воздела руки и, продолжая наблюдать за Ночным Королем, коснулась иконы на большом пальце левой. Она решила вызвать Гветиниэль, несравненную целительницу. Многие ангелы умели исцелять, каждый – в меру отпущенного. Гветиниэль превосходили немногие. Она принадлежала к числу Сил и непросто откликалась на зов. Рука Бискарэя дрогнула, порываясь к ножу, но клинка не обнажила. Лилиат ждала, ощущая далекое присутствие ангела, но не торопясь с вызовом.
– Смелости-то хватит? – шепотом спросила она.
Он пытался хранить видимое бесстрастие, но она-то видела и маску подозрительности, и теплившуюся за ней отчаянную надежду.
Ночной Король передернул плечами:
– Я и прежде ставил на кон свою жизнь… Если решение уже принято, отчего бы лишний раз кости не бросить?
Лилиат призвала Гветиниэль и одновременно устремила всю волю к частичке Паллениэля в этом человеке, заставив архангельскую сущность отступить. Пришлось одолевать сопротивление. Противилась зову и Гветиниэль.
– Ты покоришься, – прошептала Лилиат, обращаясь разом к нерассуждающей сущности и упорствующему ангелу. – Ты покоришься…
Я покоряюсь , – ответил мысленный голос. Гветиниэль, обычно вещавшая уверенно и спокойно, говорила тяжело и скрипуче. Послушание было вынужденным. – Чего ты желаешь? 
– Излечи его, – так же мысленно приказала Лилиат. – Крупицу Паллениэля, сущую в нем, трогать не велю.
Моя область – восстановление природного порядка. Ее часто используют для исцеления смертных , – сказала Гветиниэль. – Чужое присутствие мешает моей работе. Я не могу пойти против истинно великого, хотя бы и явленного не полностью .
– Можешь, – усилила нажим Лилиат. – Я сдержу его. Исполняй повеление!
Это слишком опасно,  – прошептала Гветиниэль. – Для всех… 
– Исполняй!
Последний приказ Лилиат не просто произнесла вслух – проревела так, что отшатнулась толпа, а вдалеке вспыхнул факел. Это наконец проснулся привратник одной из храмовых башен.
Над головами плавно взмахнули громадные крылья, разлился теплый свет, запахло жимолостью. Ночной Король взвыл и свалился, Лилиат и та едва устояла под напором могущества, коему служила проводником. Длилось это мгновение… и вот она уже стояла прямей прежнего, стряхивая пережитое потрясение. Широкая прядь волос оделась сединой, по лицу пролегли морщины… но ненадолго. Изменения обратились вспять, еще пока она боролась с яростно бушующей искрой Паллениэля, удерживая ее одним напряжением мысли, и одновременно принуждала Гветиниэль явиться вновь и довершить начатое.
– Никто не смеет ослушаться меня! – рычала Лилиат. – Ты не выйдешь из моей воли! Я приказываю – ты исполняешь!
И вновь ударили крылья Гветиниэли. Прокатился громовый удар… но все-таки дело оказалось сделано, и ангел тотчас умчалась – гораздо быстрее, чем явилась на зов. Даже прежде, чем Лилиат отозвала, как полагалось, свое право приказывать.
Ночной Король кое-как сел и принялся ощупывать лицо. Жуткие оспины пропали, кожа обрела юношескую гладкость, вернула медовый цвет… и с левым глазом теперь был полный порядок. Он сунул руки под короткую куртку, ощупывая исцеленное тело… Потрясение на его лице не поддавалось описанию. Встав на ноги, он повернулся к товарищам. Распахнул куртку. Все фонари тут же приблизились. Люди рассматривали молодое, безукоризненно здоровое тело.
– Я… я исцелен!
Едва он это выговорил – толпа рванулась к Лилиат. Хромая, спотыкаясь, отчаянно стуча костылями. К ней тянулось множество рук, звучали умоляющие голоса:
– Вылечи меня!
– И меня! И меня!
– Помоги нам!
– Сейчас я не властна ничего больше сделать! – вскидывая руку, крикнула Лилиат.
При всей своей нечеловеческой силе она чувствовала неимоверную усталость, но не показывала изнеможения, просто не смела. Ей тяжко дался вызов могущественного ангела, но ничей глаз не мог найти зримого ущерба. Лишь она сама чувствовала, как восстанавливается кожа, как исчезают наметившиеся было морщины. Лилиат слегка улыбнулась, подбадривая новообретенных поклонников и осознавая очередную победу. Она вновь вызвала ангела, заставила исполнить требуемое – и не заплатила по счету. Так будет и впредь!
– Когда мы вернемся в Истару, исцелятся все! – громко пообещала она.
Но люди знай наседали, одержимые лишь собственными сиюминутными нуждами. Лилиат попятилась от них, укрываясь за колонной, готовая врукопашную отбиваться от первых, кто сунется; вновь прибегнуть к ангельской магии она не решалась. Она слишком устала, чтобы удерживать и направлять воздействие. А ведь даже одно чудовищное превращение может всех привести к смерти. В том числе и ее саму. Хотя ее убить и очень непросто…
Решительных действий от Лилиат не потребовалось. На ее защиту встал Бискарэй. Взревел и, пустив кулаки в ход, отшвырнул самых наглых – кого в гущу толпы, кого на камни мостовой. Вел он себя как опытный псарь, усмиряющий голодную стаю. Собак много, но ему ли бояться?
– Назад! Назад, сказано! На колени все! На колени!
Человеческий прилив наконец отхлынул. Отверженцы падали ниц, отходя от недавнего чувства, близкого к вожделению. Лилиат, однако, слышала, как где-то там отпирались ворота, замыкавшие странников в границах двора. Вот звякнули вытаскиваемые засовы… Сейчас подойдет привратник, а с ним наверняка звено стражников. Все обозленные: кто-то поднял их посреди ночи, и добро бы приличные гости, а то – весьма нежелательные постояльцы…
– Мне нужен плащ, – сказала Лилиат Бискарэю. – С капюшоном. Или шляпа пошире. И надо бы нам поскорее отсюда убраться…
– Как скажешь, – отозвался тот.
Он отдал отрывистый приказ стоявшей поблизости отверженке, и та принялась рыться в сумке. Кто-то уже тащил тело прежнего Ночного Короля в самый темный уголок галереи.
– Думаю, уберемся мы без труда, – сказал Бискарэй. – Сейчас они нас просто вышвырнут. А потом… потом мы – в Истару?
– Нет, – тихо ответила Лилиат. – Мне нужно время. Я хочу сперва разобраться, что происходило в мире, пока я спала. Я никак не ожидала, что в Истаре до сих пор верховодят звероподобные… Чтобы вернуться туда, нам понадобится армия.
– Армия? Да любой отверженец бегом прибежит под твое знамя, как только люди прослышат…
– Нет, – перебила Лилиат. – Слух о моем возвращении не должен распространиться. А те, кто не  из Истары, вообще ничего знать не должны. Слишком много в Сарансе, да и во всем мире, даже на небесах, тех, кто не желает нового возвышения Истары. И смертные, и ангелы начнут противиться возвращению Паллениэля. Нужно хитростью поставить их нам на службу. Будем действовать с умом!
– У Ночных Трудяг так и принято поступать. Ум да ловкие руки, иначе в жизни не пробиться, – заметил Бискарэй.
– И языки у вас, полагаю, подвешены как следует, – сказала Лилиат, довольно двусмысленно подмигнув Бискарэю на удивление.
Она не могла по-настоящему испытывать плотскую страсть к обычному смертному. Исцеленный Бискарэй стал почти красавчиком; казалось бы, почему нет?.. Ее впрямь тянуло к нему, но это влечение безнадежно меркло на фоне всепоглощающей любви к Паллениэлю. Телесная близость могла разве что отвлечь ее, дать облегчение среди непрестанных сжигающих судьбоносных трудов…
Да, пожалуй, со временем она допустит этого Бискарэя до своего ложа. Чтобы еще теснее его привязать… так она прежде поступала и с мужчинами, и с женщинами. Причем отнюдь не всегда столь же молодыми и красивыми, как этот принц воров.
Тут ей передали плащ. Лилиат набросила его на плечи, надвинула капюшон и запахнулась. Ссутулив спину, она затерялась в толпе. В это время ворота со стоном растворились, и во двор вступила храмовая привратница, сопровождаемая четверкой зевающих стражей. Эти последние держали тяжелые посохи с железными наконечниками. Посохи тотчас пришли в движение: кого толкали, кого лупили.
– Как посмели вы нарушить мир и покой в храме! – гремела привратница, перекрывая все голоса. Она взглянула в небо, морщась спросонья и ожидая увидеть признаки приближающейся грозы, уверенная, что слышала гром. Ночная чернота понемногу сменялась глубокой предутренней синевой, без малейшего признака облаков… С другой стороны, привратница только что крепко спала… а пробудили ее кощунственная болтовня и крики этих мерзких отверженцев.
– Вон! Вон! Им гостеприимство оказали, а они!.. Чтоб духу вашего здесь больше не было!..

3

Лилиат никогда прежде не бывала в Лютейсе, но главный город Саранса ненамного отличался от Каденца, истарской столицы. Через Лютейс тоже тянулось извилистое русло реки, только более узкое, и называлась река Лейре, а не Госс. И еще город выглядел плосковатым. Не в пример Каденцу, стоявшему на холмах.
А вот стену Лютейс имел куда более протяженную и высокую, чем столица Истары. Бледно-желтой кирпичной кладке насчитывалось всего лишь несколько веков – никакого сравнения с серыми каменными глыбами более ранних времен. Тем не менее то ли городская, то ли самодержавная власть, а может, обе давно перестали уделять должное внимание обороне. Пространство за стенами больше не расчищали. Оно и заросло домиками, домишками и лачугами, что жались к самой стене, даже карабкались на нее…
Одно из многочисленных пристанищ Ночных Трудяг располагалось в квартале отверженцев. Обширные трущобы начинались у речной гавани, где находились лабазы, переползали через юго-западную часть стены и широко растекались там, где поколение-другое назад простиралось чистое поле. Люди Биска завладели двумя строениями, оседлавшими стену. Верхние этажи развалюх клонились навстречу друг дружке, так что из чердачного окошка дома за стеной можно было перепрыгнуть в такое же окошко дома внутри.
Лилиат без проволочек вселилась в самый обширный покой дома с городской стороны. Он занимал весь пятый этаж. Здесь устроили временную мастерскую иконотворца. Под самыми большими окнами воздвигли длинный верстак: для работы требовался естественный свет. Лилиат не предполагала засиживаться в этом доме надолго, но дел предстояло немало. Иконы все же отчасти пострадали за время ее долгого сна. Особенно те, что она извлекла из тайных хранилищ, оставленных ее верными сразу по прибытии в Лютейс. Ангелы гораздо охотнее откликались на вызовы через красочные, ухоженные изображения.
Другой угол просторной комнаты занимала роскошная кровать с четырьмя угловыми столбиками, балдахином и занавесями, расшитыми золотой нитью. Она вполне подходила для королевы – и в самом деле являлась свадебным даром какой-то древней принцессе, которая, однако, умерла до брачной ночи. Сюда кровать переехала из королевского загородного охотничьего домика, и после тщательной чистки ее оснастили пуховой периной и изысканными простынями. Лилиат понимала, что Биск раздобыл эту кровать в надежде разделить ее с ней, но с решением на сей счет Дева пока не торопилась. Чем выше ожидания, тем надежней он подпадет под ее власть…
Сейчас Лилиат сидела за рабочим столом, но занималась вовсе не поврежденной иконой. Вместо этого она держала одну из сделанных братом Дельфоном и, наклонившись вплотную, тонкими пальцами трогала изящную позолоту. После ухода из храма Святой Маргариты она дважды приступала к вызову Форазиэли, но оба раза процедуру приходилось прервать. Похоже, ангел воспользовался ее потерей сосредоточения. Форазиэль упорствовала и ускользала.
Теперь к ней приходилось обращаться из города, где ангельскую магию не практиковал только ленивый. Здесь постоянно присутствовало множество ангелов, уже кем-то вызванных в земной мир, а значит, вероятность постороннего любопытства и обнаружения оставалась немаленькой. Не то чтобы это сильно беспокоило Лилиат. Она хорошо знала, какого рода ангелов призывали обычные маги. Если кто-то из них пошлет подвластного ангела выяснять, кто она такая, она с ним справится без труда. Положение станет опасным, если сама кардинал Дюплесси серьезно забеспокоится и надумает призвать Ашалаэль… В своей собственной стране Архангел Ашалаэль мгновенно обнаружит Лилиат и быстро одолеет ее… однако риск, что все случится именно так, был невелик.
Лилиат успела выяснить: нынешней держательнице великой иконы Ашалаэли было под пятьдесят, но выглядела Дюплесси на двадцать лет старше, до срока состаренная многочисленными призывами. Без очень веского повода она к Ашалаэли не обратится, лишь при великой нужде. Поэтому Лилиат спокойно творила свои мелкие деяния и обманы, не боясь привлечь внимание кардинала.
Нет, конечно, поводы для беспокойства имелись. Кардинал, может, и остережется тревожить правящего Архангела Саранса, но кто поручится, что на Лилиат не наткнутся ищейки вполне земного порядка? Она еще не успела разработать себе новую личность, спрятаться за приемлемой маской. Если кардинальские поборники – так назывались солдаты и тайные агенты ее преосвященства – обнаружат Лилиат прямо теперь, в гостеприимном доме Ночного Короля, ей трудновато будет сбежать, сохранив инкогнито. Тщательно выверенный процесс превращения в иного человека, уловка для отведения глаз смертных, уже начался. Однако завершиться еще не успел.
Риск есть, сказала себе Лилиат, однако пойти на него придется. Нужно вызвать Форазиэль. Оставаться и дальше в неведении касаемо имен и мест пребывания четверых кандидатов было невыносимо.
Мысль о столь малом числе – всего четверо! – заставила ее снова нахмуриться. Впрочем, лоб Лилиат тотчас же разгладился. Думать о мелких препонах? Еще не хватало!
Продолжая касаться кончиками пальцев иконы, Лилиат начала вызов. Сейчас она, против обыкновения, не пускала в ход чистую волю, силовым порядком проламываясь к прямой связи. Нет, она действовала медленно, исподтишка. Так, как обучили ее, не по годам умную послушницу, восторженные наставники из храма. Те, что самыми первыми назвали ее Девой Элланды.
Форазиэль, находящая утраченное. 
Форазиэль, открывающая тайное. 
Форазиэль, Форазиэль, явись мне на помощь! 
Лилиат ощутила медленное-медленное приближение ангела. Форазиэль, полная подозрений, откликаться не хотела. Однако от Лилиат через икону и далее к небесам, обиталищу ангелов, протянулась ниточка силы. Просто так не отмахнешься…
…И маленький ангел попался. Прямо в ловушку, пылавшую свирепой волей Лилиат.
– Форазиэль. Ты исполнишь мое повеление. В Лютейсе есть четверо, несущие в себе истинную суть Паллениэля. Мне нужны их имена, положение, места, где…
Я не могу. Это запретно. Я… 
– Ты можешь. Ты должна. Если потерпишь неудачу или скроешься из этого мира, не исполнив приказа, при следующем вызове ты будешь развеяна.
Лилиат ощутила изумление и потрясение ангела; Форазиэль поняла: так все и произойдет. Большинство ангелов даже не знали, что им вообще можно причинить вред, уничтожить. Форазиэль это вполне уразумела: поди усомнись, будучи не в силах уклониться от хрустального трепещущего копья, которое представляла собой в ее мире воля Лилиат. Вот интересно, додумался ли еще какой-нибудь маг, что ангелов можно убить? И еще кое до чего?
Видимо, не додумался. Иначе они каждый раз так не удивлялись бы…
Возможно, высшие ангелы знали. Лилиат не чувствовала уверенности, что сумела бы отправить в небытие кого-то из них. И рисковать не собиралась. Даже уничтожение серафима или херувима оставалось тяжелейшим делом, хотя она это проделывала несчетное количество раз, присваивая их могущество. Сперва – чтобы возвыситься над человеческой природой. Потом – чтобы отточить определенные навыки. И наконец – чтобы оградить себя от влияния времени. Особенно в преддверии столь длительной не-смерти…
Я повинуюсь, ибо должна. Это в моей власти. Я вернусь не более чем через час, неся знание, которого ты жаждешь. 
– Ступай же. И не подведи меня, – резким приказным голосом напутствовала Лилиат.
Прошумели легкие крылья… тем не менее Форазиэль все еще оставалась в мире людей. Лилиат не отнимала пальцев от иконы, чтобы ангел не ускользнул прежде исполнения приказа. Она смутно ощущала, как ее посланница порхала над городом. Туда, сюда… разыскивая тех, кого Лилиат пожелала найти.
Следующий час прошел в приятных раздумьях о будущем. Лилиат так углубилась в свои мечты, что почти удивилась незримому возвращению Форазиэли. Ее пальцы по-прежнему касались иконы, а вот мысли успели забрести далеко.
Я здесь. Я нашла требуемое. 
Лилиат вернулась к насущному. Напрягая волю, положила рядом с иконой кусок плотной тряпичной бумаги.
– Начертай их имена.
Крохотная искра вспыхнула над бумагой. Побежала, оставляя выжженный след. На листке медленно оформлялось изящно выведенное «С». Лилиат зашипела от нетерпения, вогнав ангела в трепет. Искра побежала быстрее, оставляя на бумаге прогары. Незримые руки и крылья гасили возникающие языки пламени: так ангелы взаимодействуют с вещным миром. Где дыры, где тонкие линии – на бумаге возникали вполне читаемые слова.

Симеон МакНил. Студент-медик в госпитале Святого Йерахибима Безмятежного.
Агнес Дескарэй. Кадет, будущий мушкетер королевы.
Анри Дюпаллидэн. Секретарь на службе кардинала.
Доротея Имзель. Студентка-иконотворец, учится в Бельхолле.

Отпусти меня,  – взмолилась Форазиэль.
По лицу Лилиат пробежала судорога жестокого гнева. Ее снедали мысли о наказании, убиении, поглощении… Увы, такое наверняка всполошит ангелов, пребывающих здесь и на небесах, равно как и их смертных хозяев. Искушение было велико… но неразумно.
– Прочь, – сказала она, отпуская посланницу.
Когда Форазиэль удалилась, Лилиат положила икону ангела в ящик комода, стоявшего у верстака. Икон там лежало множество, измерявшееся дюжинами. Те, что запрятанными по кармашкам сопроводили ее в Могилу Святой, составляли ничтожное меньшинство.
Лилиат окинула их взглядом, потом медленно вдвинула и заперла ящичек. Как всегда, ей безумно хотелось вызывать и вызывать ангелов – просто чтобы убедиться в своей власти над ними, лишний раз насладиться их неспособностью противиться ее приказам. Подтвердить, что она – единственная в мире, на ком не сказывается обращение к небесному воинству. Ибо расплачиваются ангелы, в разное время ею поглощенные, а вовсе не она сама – своей плотью и кровью.
Что бы она ни творила, юной и прекрасной она останется навсегда.
Прозвучал тройной стук в дверь, пауза, еще тройной стук. Это вернулся Бискарэй. Вот кто с должным рвением исполнял ее малейшие пожелания, да еще привел ей на службу Ночных Трудяг в полном составе. Всех воров, попрошаек, шарлатанов разных мастей, карманников, форточников, забияк, чердачников Лютейса. Исцеление, сотворенное Лилиат, дало ему незыблемую веру. Он не допускал ни тени сомнения: Лилиат приведет его племя обратно в Истару. Еще он определенно рассчитывал обрести там истинную власть, выйти из потемок на свет. Лилиат подозревала, что он вполне видел себя на троне. И ее, конечно, рядом с собой, чтобы вместе править Истарой.
Лишь сам Биск да дюжина отверженцев, что присутствовали с Бискарэем в храме Святой Маргариты, знали, кто она такая в действительности. Все они поклялись свято хранить тайну. За это Лилиат посулила им исцеление и несметные богатства, а Биск пригрозил лично убить любого, кто проболтается. Все же эти люди оставались потенциальной угрозой, поэтому вожаки старались держать их под рукой. Ни один не вернулся к своему прежнему воровскому промыслу. Все теперь трудились в доме возле стены.
– Входи, – сказала Лилиат.
Встав со скамьи, она разгладила рубаху и штаны. То и другое было скроено из атласа глубокого темно-красного цвета. Обширный вырез рубахи прикрывал широкий кружевной воротник, усыпанный крохотными бриллиантами. И скромность соблюдена, и взгляд привлекает. Штанины открывали тонкие лодыжки, а отделанные золотом башмачки дополняли впечатление. На руках оставалось лишь несколько иконных колец, еще один образок красовался приколотым к одежде наподобие броши. Длинные темные волосы Лилиат прятались под кружевной шапочкой, тоже искрившейся бриллиантовой россыпью.
Эту одежду ей купили на деньги, припрятанные еще в прежние времена. Как и иконы в ящике, они дожидались возвращения Лилиат. Она не рассчитывала спать настолько долго, не предвидела, что истарские беженцы превратятся в касту отверженных… однако первое поколение ее верных, по крайней мере, в точности исполнило все перечисленное в ее письменном приказе.
Бискарэй лично забрал два самых существенных клада. Лилиат даже позволила ему увидеть, что хранилось в привезенных им сундучках. У него глаза полезли на лоб при виде богатств, которые сумели вывезти ее последователи. Иконы, драгоценные камни, казна, да какая! Баснословно весомые двойные дельфины, золотые монеты Истары!
Но больше всего потрясло Бискарэя одно особенное сокровище из главного клада. Ночной Король узнал его с первого взгляда. Вещь, чья стоимость почти не поддавалась исчислению, оказалась еще и объектом знаменитой кражи: сто тридцать пять лет назад воры обнесли не кого-нибудь, а саму Анну Четвертую, саранскую королеву. В сундуке лежало великолепное ожерелье из двенадцати икон, перемежаемых самоцветами. Еще в те времена похищенное ожерелье породило целый пласт народных сказаний; в них его называли «Дюжиной алмазных икон», поскольку каждый из позолоченных бронзовых окладов действительно мерцал десятками бриллиантов.
Лилиат вволю потешилась его благоговейным остолбенением. А еще больше – тем, что с ним сделалось, когда она ненавязчиво сообщила ему, что организовала кражу, надумав изучить иконы в составе ожерелья. Иконы представляли собой изображения Двенадцати Князей, сущих под началом Ашалаэли. Для ее целей особенную важность представляло то, что изготовил ожерелье маг-отступник Чалконте, первым создавший работающие иконы, гравированные в металле. В дальнейшем Чалконте познал падение, докатился до прямой ереси, но эти образа никто еретическими не считал.
Планов своих на ожерелье Лилиат Биску не открыла. Она и сама еще окончательно не определилась, хотя разные возможности так и роились, заставляя рассудок постоянно взвешивать всякие «за» и «против».
Бискарэй вошел и отвесил Лилиат низкий поклон. Его лицо скрывала черная кожаная маска – грубо сработанная, плохо сидящая… свидетельство былых шрамов, исчезнувших по воле Девы. Правый глаз смотрел в обычное отверстие, некогда больной левый – как прежде, в узкую щелку. Никто не должен был прознать о его исцелении, считавшемся невозможным.
Как того требовал закон, Бискарэй был облачен в серое. Рубашка, куртка, штаны, плащ – все одного цвета, предписанного отверженцам. Другое дело, что по возвращении в Лютейс он стал выбирать ткани получше, крой понаряднее. А у шеи и в рукавах даже виднелись тонкими полосками черные кружева, едва позволяемые истарским беженцам.
– Вечер добрый, миледи, – поприветствовал ее Бискарэй. Покосившись на кровать, сразу отвел глаза. Дескать, случайно взглянул.
– Миледи? – переспросила Лилиат. Улыбнулась, обвивая вокруг пальца длинный локон, выбившийся из-под чепца. – Я уже стала знатной дамой из Альбы?
– Тебе стоит лишь захотеть, – сказал Бискарэй. Запустив руку под куртку, он вытащил связку бумаг. – Ты просила подыскать тебе что-нибудь подходящее… благородных кровей, но малоизвестное при дворе.
– Было дело, – вновь улыбнулась Лилиат.
– Я нашел три варианта, – ответствовал Ночной Король. – Альбийский представляется наилучшим. Ты… полагаю, ты ведь говоришь по-альбийски?
– Да, говорю, – ответила Лилиат на языке Альбы.
По ее губам скользнула жестокая улыбка: она припомнила, как обрела это знание. Один из ангелов, которого она втянула в себя, принадлежал к альбийскому воинству.
Бискарэй стоял перед нею потупившись и не заметил улыбки.
– Итак, скажи, кем я стану, мой верный рыцарь, – велела Лилиат.
Она пересекла комнату и легонько похлопала его по плечу, словно даруя рыцарское посвящение. Потом отошла и уставилась в высокое окно. Она видела его смазанное отражение в толстом неровном стекле, разделенном переплетами на восемь квадратов.
– Леди Дейемс, вдова, двадцати лет от роду, – начал Бискарэй. – Прибыла из Альбы два дня назад. Месяцем ранее ее поверенные купили дом старого лорда Демазеля. Леди очень богата, притом что в Альбе на нее пала тень подозрения: родня покойного мужа полагает, будто она тайно сжила супруга со света.
– А на самом деле?
Бискарэй покачал головой:
– Сомневаюсь. Он был немолод, она же прекрасна.
Лилиат повернулась к нему. Он поднял глаза и недолгое время прямо смотрел на нее, потом снова потупился, бормоча:
– Хотя не так хороша, как ты. Сходство, конечно, имеется – темные глаза и кожа, рост… правда, волосы не черные, а темно-каштановые…
– Ерунда, – отмахнулась Лилиат. – Вызову Фрудриэля либо Асараваэля… и все сойдется. Или просто смешаю ревень и хну…
– Этот вариант наилучший из всех, что мы подобрали на сегодняшний день. И не во внешности дело. Она состоятельна, отчуждена от семьи мужа, от альбийцев вообще, а в свете склонны верить, что она убийца. Политика!
– Как у нее с магией?
Бискарэй покачал головой:
– Либо отсутствует, либо весьма незначительная. Носит она один старенький образок, камею Фермизиэли… Так Эррил говорит, сам я ангела не признал.
– Эррил? Та горбунья, что с нами в храме была?
– Да. Она у нас самая ученая. Если бы не родилась отверженкой, великой магиней была бы!
– Да, припоминаю, – сказала Лилиат. – Фермизиэль – мелочь, ведает красками… только старое тряпье поновлять. А много ли у леди Дейемс домочадцев?
– Швейцар, три служанки, два конюха да повар.
– Она что, альбийского повара в Лютейс привезла?
Бискарэй передернул плечами. Альбийцы считались народом с изрядными странностями, а уж в том, что касалось еды, и вовсе непостижимым.
– Связи у нее какие-нибудь есть? Родня? Приятели?
– Пока не обнаружено. Она происходит из какого-то сельского захолустья на севере Альбы. Род вполне благородный, но захиревший. Если бы не красота, век бы ей того замужества не видать.
– Сам ты видел ее? Мы правда похожи?
– Волосы перекрасить – и никто не различит. К тому же она носу не кажет из своего нового дома, со времени приезда ее немногие видели. Говорят, разболелась, пока переправлялась через залив. Или вообразила, будто тяжко больна.
Лилиат ненадолго задумалась. Вот он, решающий момент. Ошибись – и последствия окажутся ужасны. А выбор сделать необходимо. Ей нужна новая личность, чтобы плести интриги и манипулировать… все ради достижения великой цели. Кроме того, Лилиат отнюдь не собиралась и дальше довольствоваться единственной комнатой в воровской «малине»… хотя бы и стояла в ней кровать королевы. В Истаре ее чертоги в собственном храме соперничали с монаршими покоями Каденца…
– Пожалуй, я продолжу в том же духе, – сказала она. – Отчего не сослаться на слабое здоровье, когда мне понадобится… Это может оказаться полезно. Но когда бедняжка поправится, ее ведь примут при дворе?
– Да, – ответствовал Бискарэй. – Как я уже говорил, она из благородного рода, даже не без королевских кровей. А тень подозрения насчет убийства, случившегося в Альбе, здесь ей даже поможет. Королева недовольна нынешней позицией Альбы, а еще ходят слухи, будто перебежчица Делайнс, ее прежняя любовница, продала Этелингу письма королевы. В общем… всякий, кто враг Этелингу, вроде как друг королевы, верно?
– Она интересует кардинала? Люди ее преосвященства посещали леди Дейемс?
Лилиат не стала спрашивать о короле. Никого особо не интересовал король Фердинанд. Саранс номинально возглавляла королева София Тринадцатая, но делами страны большей частью заправляла кардинал Дюплесси, она же главный министр. Королева редко перечила советам и указаниям кардинала. Король, как умел, интриговал против обеих. Это успело стать традицией, реально же на положение дел не влияло.
– По-моему, нет, – сказал Бискарэй. Уверенности против прежнего у него поубавилось. – Мы ни разу не видели ни поборников кардинала, ни мушкетеров королевы… ни других агентов, которых знаем в лицо. Эх… вот еще кардиналу бы проницательности поубавить…
– Она ни о чем не должна проведать! – отрезала Лилиат. – Она не должна узнать обо мне!
– Ни в коем случае, – согласился Бискарэй. Подойдя, он опустился перед Лилиат на колени, сложив руки, словно в молитве Архангелу. – Она не узнает. И вообще ни одна живая душа… Я позабочусь об этом!
– Я верю тебе, мой Бискарэй, – промолвила Лилиат.
Опустив одну руку, она позволила Ночному Королю поцеловать ее, прежде чем вернулась к окну.
– Что ж, хорошо, – продолжала она. – Значит, сегодня вечером.
– Сегодня вечером? – переспросил Бискарэй.
– Твои люди готовы?
Ночной Король кивнул головой.
– Приходи, когда сделаешь дело, – сказала Лилиат. – Захвати какую-нибудь ее одежду и украшения.
– Час будет поздний… то есть скорее ранний. Думаю, мы управимся как раз перед рассветом.
– Я буду здесь, – сказала Лилиат. Бросила взгляд на кровать, снова посмотрела на Бискарэя… улыбнулась. – Ты хорошо потрудился, Бискарэй.
– Спасибо, миледи.
– Еще кое-что, – сказала Лилиат, передавая ему листок с четырьмя выжженными именами. Черные буквы резко выделялись на белой бумаге. – Вот эти четверо… Я должна знать о них все. Все, что можно выведать. Семьи, происхождение, родные края… За этими людьми нужно присматривать и защищать их. Только аккуратно – они ни о чем не должны догадываться. Главное, ни волоска с их голов упасть не должно!
Изучив листок, Бискарэй озадаченно нахмурился.
– Эти люди, – проговорил он, – выглядят малозначительными. На что они?
– Узнаешь, когда придет время, – ответила Лилиат. – Помни только, что наблюдение и охрана этих людей – дело первостепенное.
– Распоряжусь немедля, – пообещал Бискарэй. – Приставлю соглядатаев и стражей.
Лилиат жестом велела ему подняться с колен и вновь подала руку для поцелуя. Она не отстранилась, когда он перевернул ее кисть, целуя внутреннюю сторону запястья. Более того, ласково потрепала его по голове над ухом.
– Почему бы тебе не поделиться планами со мной? – спросил Бискарэй. – А то я в толк не возьму, на что тебе становиться знатной альбийкой. И те четверо… каким образом они помогут нам вернуться в Истару?
И он собрался было притянуть ее поближе, но Лилиат отодвинулась.
– Я обязательно тебе расскажу, – тихим голосом, полным обещания, проговорила она. – Не все сразу, конечно. Когда время придет…

Часть II. Четверо

4

Симеон МакНил размышлял о взаимном расположении костей большого пальца и пясти, увлеченно препарируя кисть руки. Поэтому с первого раза не услышал пажа, пришедшего с вестью: его вызывал магистр Делазан.
Симеон был всего лишь первокурсником, но за вскрытием наблюдало несколько других докторов-неофитов. Симеон знал: это вовсе не ради его весьма искусной и быстрой работы (хотя сказанное выше являлось истиной). Дело в том, что наружность юноши мало соответствовала его блистательным навыкам. Симеон был весьма крупным молодым человеком, чьи черные пальцы больше напоминали кровяные колбаски. Когда он только появился в больнице, его называли то Быком, то вовсе Мамонтом, но ироничные клички скоро вышли из употребления, потому что он раз за разом спокойно подтверждал свое мастерство. Его родители были известными врачами в родном городе Симеона, Лутейне, что в провинции Басконь. Они рано обратили внимание на изумительную сообразительность сына, его бездонную память и невозмутимый характер – и с малолетства принялись его обучать. С тех пор Симеон успел поучаствовать, кажется, во всех видах медицинских операций и процедур. Так что образование, предлагаемое госпиталем Святого Йерахибима Безмятежного, для него обернулось не тяжким путем познания, а скорее формальностью.
Другое дело, что, фактически будучи состоявшимся врачом, Симеон не мог практиковать без официального диплома о завершении госпитального курса. Поэтому юноша философски отнесся к необходимости повторять давно изученное. А способов узнать или открыть нечто новое имелось множество. Правда, на самих занятиях это происходило нечасто…
– Магистр сказал, чтобы вы немедля пришли, – повторил мальчик.
Симеон не знал, как звали пажа, хотя и видел его в коридорах больницы. Сегодня тот выглядел еще пасмурней обычного. Даже для отверженца, меланхоличного, как все его племя.
Симеон мимолетно задумался о причине. Может, мальчик наконец осознал, что уготовило ему будущее? Тяжкий труд и жизнь в услужении… да и та, скорее всего, окажется недолгой. Как отверженец, он не подлежал применению ангельской магии, потому что она вызвала бы зольнокровие либо превратила бы его в монстра. А значит, ни чудесных исцелений, ни защит от болезней, которыми славился нанявший его госпиталь, пажу не светило. А вот любую заразу из тех, с которыми здесь имели дело, он мог запросто подхватить.
– Магистр Делазан просит вас помочь распаковать один образец в старом хранилище, – сказал мальчик. – Это потому, что нас  туда не пускают.
– В старом хранилище? – нахмурился Симеон. – Ты уверен, что зовут именно меня?
– Он сказал, приведи здоровяка, – хмыкнул мальчишка.
Кивнув, Симеон положил щипцы и скальпель и отошел от стола. Его пальцы безотчетно нашарили пластинку из слоновой кости, которую он носил на шее, на кожаном шнурке. Губы прошептали словесную формулу, отпуская ангела отдыхать.
Как пожелаешь,  – отозвался тихий голос, слышный лишь Симеону, и ангельское присутствие, ощущавшееся в виде легкого тепла, постепенно рассеялось – лишь незримые крылья в воздухе прошелестели.
Наперсная икона имела отношение к серафиму Рекваниэлю, защитнику и заступнику. Всем студентам выдавали такие иконы и обучали, как верно направлять ангела на борьбу с невидимыми, но смертоносными гуморами, источаемыми умирающими и больными, а также истекающими при анатомировании недавно скончавшихся. Здесь это было актуальнее защиты от физического насилия, которой требовали от ангела простецы.
По свойству всех старых и замусоленных студенческих икон та, которую носил Симеон, предоставляла лишь тесный каналец для ангельской силы, не будучи, таким образом, ни могущественной, ни надежной. Он и так уже ощутил, как слабеет присутствие Рекваниэля, и даже без вмешательства пажа оказался бы вскоре вынужден остановиться. Впрочем, будь его икона сколь угодно сильна, остановиться все равно пришлось бы. Пользование ангельской магией дорого обходилось вызывающему. И сиюминутно, и в долгосрочной перспективе.
– А в старом хранилище почему? – спросил Симеон и зевнул, прикрывая рот рукавом. – И кого, собственно, туда не пускают?
– Меня, – сказал паж. – Как и всех гонцов с носильщиками.
Симеон смотрел озадаченно. Как раз носильщики всегда занимались образцами и целыми телами, предназначенными для анатомической практики либо частных исследований. Ни студенты, ни доктора-магистры никогда не опускались до скучной, тяжелой и зачастую грязной работы по их перетаскиванию… и все же – почему старое хранилище?
Ясность наступила, когда он наконец сообразил, о каком образце речь.
О чудовище.
Одной из лютых тварей, что некогда заполонили и сгубили Истару, родину отверженцев. Недоброй памяти страну, где зольнокровная эпидемия, случившаяся лет сто тридцать назад, выкосила две трети жителей и жутко преобразила почти всех оставшихся, упустив лишь горстку беженцев, перебравшихся в более благополучные земли.
Но даже и эти спасшиеся страшно пострадали от болезни, да еще и передали проклятие потомкам вроде этого мальчика, обреченного до конца дней нести в себе угрозу зольнокровия.
Название возникло не случайно. Кровь заболевшего обращалась в тончайшую серую пыль, отчего люди чаще всего погибали… но порой вместо смерти наступала ужасающая трансформация. Первые беженцы из Истары, казалось, не пострадали от этой болезни… пока к одним из них не была применена ангельская магия, а другие не попробовали сами ею воспользоваться. Тогда-то и оказалось, что болезнь их не миновала, а лишь затаилась. При малейшем воздействии их кровь быстро обращалась в золу – и они погибали либо становились кошмарными тварями.
Теперь отверженцы всегда носили серое, под цвет древесной золы. Это делало очевидной их природу, не допускавшую соприкосновения с магией.
Большинство людей предпочитало по возможности избегать отверженцев, боясь заразиться; кому какое дело, что заболевали исключительно истарцы и потомки истарцев, – иных случаев никто не отмечал. В их крови дремали зачатки болезни… и неизменно передавались наследникам, даже когда второй родитель не являлся истарцем. Правду молвить, случались такие браки исключительно редко, по вполне понятным причинам.
Симеон зольнокровия не боялся. А вот монстров – очень даже. Всякий, кто в своем уме, их боялся. Отверженцы в этом усматривали скромное благословение, защиту от страхов узколобых людей, временами требовавших их поголовного истребления, просто чтобы уничтожить и болезнь, и все сомнения на сей счет. Вероятно, так бы оно и случилось, но страх побеждался худшим страхом: тронь отверженцев, и они сами воззовут к ангелам, чтобы стать монстрами.
Между тем чудища, возникшие в Истаре при самом начале эпидемии, оказались отменными долгожителями, а может, начали размножаться. Страна по-прежнему ими кишела, хотя они никогда не пересекали ни северных, ни южных границ. В остальном мире тревожные известия о появлении монстров возникали исключительно при соприкосновении отверженцев с ангельской магией. Обычно это происходило случайно.
Чудовищ всегда убивали как можно скорей, а трупы сжигали. Поэтому образцы их плоти являлись большой редкостью. Симеон никогда не видел зверолюдов своими глазами, лишь читал об их анатомическом изучении. Последней по времени была книга самого магистра Делазана; тот вменял своими студентам в обязанность ее покупать. Книга представляла собой в основном компиляцию более ранних работ, однако содержала дюжину очень подробных гравюр, выполненных знаменитой Катариной Дехаллэ. Столь жизненно верные иллюстрации завораживали Симеона. Монстры представали живыми, реальными, он не уставал удивляться разнообразию форм, размеров и обликов.
У зверолюдов текла в жилах та же странная, невероятно тонкая пыль, что и у погибавших от зольнокровия. Насколько Симеону было известно, магистр Делазан выдвинул гипотезу, что отверженцы могли нахвататься от зверолюдов еще каких-то болезней, доселе неведомых науке. И на каждом вскрытии пристально искал тому подтверждений.
Все равно осторожность необходима, сказал себе Симеон. Ему вспомнилась еще одна теория Делазана: кровь зверолюда может оказаться катализатором, способным трансформировать даже неистарца. Поневоле забеспокоишься!
Нахмурившись, Симеон тронул образок Рекваниэля. Присутствие небесного заступника сейчас едва ощущалось: слоновая кость, прохладная на ощупь. Ближайшие несколько дней икона не годилась к использованию. И наверняка не защитит от болезнетворных миазмов, возможно источаемых телом чудовища.
Симеон снял через голову шнурок с иконой и упрятал в поясной кошель, носимый подальше от карманников, под студенческой блузой. В его случае это был скорее балахон – мешковатое, бесформенное одеяние из темно-синей шерстяной ткани, длиной до ляжек. Такого одеяния чурались студенты, заботившиеся о своей внешности. Щеголи предпочитали обычные докторские плащи, прикрывавшие отступление от формы; Симеона внешний лоск не заботил.
– Мне магистр велел бегом бежать, – следя за неторопливыми приготовлениями, сказал гонец. – Передай, говорит, чтобы живой ногой поспешал…
Симеон кивнул, вытаскивая из кошеля другую икону. Эта была побольше и представляла собой кусок плотного дерева почти в ладонь шириной, с вызолоченными торцами и крупной булавкой с тыльной стороны, чтобы прикалывать к одежде. Икона являлась наследием его рода – могущественный артефакт, согласно преданию созданный знаменитым иконотворцем Чалконте семьсот лет назад. За семь веков икона ничуть не утратила силы, свидетельствуя об искусстве и мудрости своего создателя.
Она изображала Рекваниэля в каноническом облике чернокожего мужа средних лет. Подчеркнуто безоблачное чело, золотые глаза, золотой нимб… Авторы большинства икон тем и ограничивались. Заливали фон ровным цветом, хорошо если намечали небо и облака. Чалконте изобразил на заднем плане бастионы огромного города, причем не поскупился на детали. Симеону случилось рассматривать икону в мощную лупу, с помощью которой студенты изучали микробов в воде и крови. Ему удалось различить солдат на стенах, знамена, птиц в небе, выглядевших лишь точками для невооруженного взгляда.
Каким образом Чалконте удалось справиться с такой мелкотой? Симеон понятия не имел. Обучаясь применению ангельской магии, он освоил базовые техники иконотворчества, но всерьез этим искусством не занимался.
– Ну поторопись! Пожалуйста! – ныл мальчишка-гонец.
– Я и тороплюсь, – немногословно отвечал Симеон. Он приколол наследную икону на балахон, но немедленно взывать к Рекваниэлю не стал. Икона обладала гораздо большей мощью, чем та, которую предоставлял госпиталь, а значит, требовала куда большего сосредоточения. Прежде чем обращаться к ней, необходимо привести мысли в порядок.
Надежно укрепив икону, он жестом послал мальчика вперед, а сам двинулся за ним размеренным шагом. Правду сказать, ему хотелось кинуться во всю прыть, подобно юному отверженцу. Сердце так и билось при мысли, что вот сейчас он не только увидит зверолюда во плоти, но и вскроет его, постигая, чем же монстры отличаются от людей.
Магистр Делазан дожидался его у дверей старого хранилища. Рядом замерли двое носильщиков-отверженцев, мужчина и женщина. Симеон не знал их, и это озадачивало. Оба резко отличались от обычных отверженцев, прислуживавших в больнице. Мужчина являлся здоровяком даже крупней Симеона, а такого не всякий день встретишь. Прямо громила из тех, что промышляли кражей и грабежом, болтаясь у речных пристаней и в Старом лесу на восточной окраине города. Женщина, тощая, жилистая, так и стреляла глазами по сторонам, высматривала, вбирала, запоминала. Обычные носильщики так себя не ведут. Те держатся стоически: ни на что не пожалуются, но и с места не сойдут без приказа. И, как все их племя, по возможности предпочитают не лезть на глаза.
Делазан на странных работников внимания не обращал. Он уже успел облачиться в длинный черный плащ, используемый докторами при кровавых операциях и для посещения заразных больных, а под мышкой держал длинноклювую маску с глазами-стекляшками; без сомнения, клюв до отказа наполняли свежая мята и другие душистые травы. На груди облачения было приколото несколько образов. Неизменного Рекваниэля сопровождали другие ангелы, назвать которых сразу Симеон бы не взялся.
Слуга-отверженец протянул Симеону такой же плащ и воронью маску. Магистр явно не собирался рисковать. Даже над обычными человеческими телами случалось, что ангельская магия не срабатывала, иконы внезапно тускнели, становились обычными разрисованными пластинками… даже в прах обращались. Земные средства предосторожности, конечно, не шли ни в какое сравнение, но некоторую дополнительную защиту все же давали.
По крайней мере, иллюзию таковой, подумалось Симеону.
Делазан всем своим видом выражал нетерпение. Губы поджаты, острый подбородок выставлен. Симеон в который раз подивился: и почему он бороду не отпустит? Хоть подбородок спрятал бы, да и бороды нынче соответствовали моде. Большинство магистров-мужчин хоть козлиную бородку, а вырастили. Появилось бы хоть какое-то возмещение за отсутствие волос на черепушке. Голова у Делазана была хоть и не совсем лысая, но похвастаться могла лишь тончайшим пушком. Сам он являлся далеко не самым старым магистром в больнице, но выглядел глубоким старцем. Симеон числил Делазана примерно ровесником своему деду. Он бы весьма удивился, узнав, что на самом деле тот был чуть моложе его отца, но скоро сообразил бы: магистра преждевременно состарило слишком частое обращение к ангельской магии. Вот к чему приводят амбиции!
– Твоя нерасторопность уже заставила меня задуматься, не следует ли отдать столь чудесную возможность, скажем, Юдит Демансур или близнецам Денилинам, – приветствовал Симеона магистр.
– Сударь мой, я торопился как мог, – сказал Симеон, принимая плащ и без промедления облачаясь. – Насколько мог… Стало быть, это зверолюд?
– Да. По крайней мере, так утверждал… так утверждали… те, кто его приволок, – ответил Делазан. – Несчастье произошло близ Маларчи… там вытащили из воды почти захлебнувшегося отверженца и за отсутствием одежды не поняли, кто он такой. Проходивший мимо епископ попытался наполнить его легкие воздухом при посредстве Язарифиэля… как и следовало ожидать, утопленник превратился в монстра и был убит стражей епископа. По счастью, труп сберег… один мой старый знакомый. Он велел обложить останки льдом и соломой – и не жалеть лошадей. Перевозка заняла всего три дня… в общем, есть надежда, что передо мной самый свежий образец из всех, какие я препарировал. Надень маску… Рекваниэль, надеюсь, с тобой? Великолепная икона… вправду великолепная… полагаю, не из наших больничных?
– Моя наследная, магистр, – сказал Симеон. – Изначально досталась в подарок от короля.
Тут он покривил душой. Каким образом икона попала в семью, никто на самом деле не знал. Симеон соврал на всякий случай, поскольку в глазах Делазана зажегся огонек откровенной алчности. Особо древние и могущественные иконы оставались в большой цене, так что свою Симеон старался кому попало не демонстрировать. О магистре же в госпитале поговаривали, будто он был азартным игроком и успел порядочно задолжать. Один острый на язык второкурсник рассказывал Симеону, будто сам видел, как Делазан поставил на карту целую тысячу ливров… и проиграл.
Не то чтобы юноша думал, что магистр отважится на откровенную кражу. Просто… как-то лучше не искушать того, кто имеет власть над студентами, а сам в долгах как в шелках…
– Сейчас я призову ангела.
Симеон коснулся приколотой иконы и закрыл глаза. Чем сильнее была икона, чем большую связь предоставляла, тем трудней становился призыв. Несколько секунд Симеон удерживал предельное сосредоточение, вновь и вновь мысленно повторяя имя ангела и старательно отгораживаясь от всего окружающего. Приведя разум в порядок, Симеон шепнул вслух, но так тихо, что даже вплотную было не разобрать:
– Рекваниэль, Рекваниэль, явись мне на помощь!
Ангел откликнулся тотчас, увлекаемый красотой и мощью иконы. По всему телу Симеона разбежалось тепло, означавшее установление связи; даже сама икона озарилась прохладным светом: вспыхнула и тотчас пригасла. А в голове прозвучал шепот ангела, предназначенный лишь Симеону:
С тобою Рекваниэль. Чего ты желаешь? Если это в моей власти – будет исполнено. 
– Огради меня от незримых существ, роящихся в воздухе, как тлетворные гуморы, – одними губами прошептал Симеон. Вернее, губы шевелились безмолвно, отвечая истечению мыслей. – Да не претерпит ущерба ни душа, ни тело мое…
Повеление исполнено,  прозвучал неслышный ответ Рекваниэля. Известное время ты будешь неуязвим для крохотных хищников, неразличимых зрением смертным. 
Тепло отхлынуло, но Симеон по-прежнему чувствовал присутствие ангела. Когда уйдет это чудесное ощущение в теле и остынет икона, будет убран щит Рекваниэля. Прежде Симеон всего дважды пользовался иконой, и оба раза щит продержался почти целый день. Много дольше, чем при вызове через слабенькую старую икону, выданную ему как студенту.
Симеон не впервые задумался, как удается Рекваниэлю столь мощно опекать его, ведь того же ангела наверняка призывала и дюжина других студентов, трудившихся в прозекторской? Если верить ортодоксам, сила ангельского воздействия являлась постоянной величиной, не зависевшей ни от иконы, ни от количества одновременных призывов. Однако ощущения говорили иное, и Симеон почему-то верил им больше.
Открыв глаза, юноша встретил стеклянный взгляд маски, надетой магистром.
– Маску и перчатки, Симеон, – глуховато прозвучал голос Делазана. – Вы! Слуги! Оставайтесь за дверью. Без моего разрешения никого не впускать… Никого! Если придет кто-то, кого вам не остановить, стучите!
– Да, магистр, – сказал здоровяк-отверженец.
Угол рта у него пересекал шрам, какие бывают от ножевых ран. У отверженцев часто бывали рубцы. Симеон даже задумался, как это – получать раны и отметины, жить без надежды на ангельское вмешательство, избавляющее от уродства и боли? Но лишь на мгновение; мысль ненадолго задержалась в голове. Слишком велико было предвкушение, ведь прямо сейчас он начнет первый раз в жизни препарировать зверолюда!
Делазан открыл дверь и жестом пропустил Симеона вперед. В помещении имелось всего одно окошечко, расположенное высоко на стене. По сторонам горело несколько фонарей, но их свет заливал лишь самую середину комнаты. Маска на лице изрядно мешала что-либо рассмотреть. Стекла на глазах, скверно расположенные, не отличались чистотой. Приходилось все время покачивать головой, компенсируя слишком узкое поле зрения.
На стенах виднелись почти пустые полки, повсюду лежала пыль. Когда-то здесь располагалось хранилище мазей, трав и простых препаратов. В те времена полки, небось, ломились от всевозможных баночек и горшочков. Позже выстроили новое, более просторное хранилище в другом крыле госпиталя. Это же, на четвертом этаже, оказалось еще и неудачно расположено, а потому с тех пор пустовало.
Сейчас посреди комнаты виднелся всего один большой сундук. Не менее девяти футов в длину, а в ширину и в высоту – по четыре. Крышка заколочена гвоздями, да еще и обмотана канатом в дюйм толщиной. Под дном натекла вода, медленно струившаяся в отверстие слива.
На боках сундука красовались бумажные уведомления: сундук являлся собственностью ордена Ашалаэли и был, соответственно, неприкосновенен. Уведомления скрепляли печати принца-епископа Маларчи, широкие круги красного воска с выдавленным гербом принца-епископа: золотая русалка на синем щите, удерживаемом серебряными ангельскими крыльями о шести частях, а наверху – митра из слоновой кости.
– Простите, сударь… но не стоило бы позвать кого-то облеченного властью… хоть служителя Ашалаэли, чтобы он печати снял? – спросил Симеон. Маска так глушила и искажала голос, что он сам себя не узнал.
– Об этом не беспокойся, – небрежно отмахнулся Делазан. – Я же сказал, тело мне старый друг прислал.
Симеон медленно кивнул. Значит, все не очень-то официально. Чему удивляться: предполагалось, что тела зверолюдов должны сжигаться без промедления. Да и кто решится использовать печать принца-епископа, не имея должных полномочий? Хотя… Да ладно. Ему-то какое дело? Он всего-навсего студент-медик под началом у старшего преподавателя…
– Давай снимем крышку, – жадно проговорил Делазан. – Я разрежу веревки, а ты бери гвоздодер. Печати можешь смело ломать.
– Да, магистр, – сказал Симеон и взял ломик, между тем как Делазан примерился к канату с ампутационной пилой.
Симеон тоже волновался, гадая, что за монстр обнаружится внутри. Прежние записи различали по меньшей мере две дюжины несхожих существ. Одни близко напоминали людей, другие приближались к животным, третьи представляли собой странные гибриды зверей и людей. Симеон крепко надеялся, что лед не слишком истаял и тело сохранило относительную свежесть. Вскрывать, например, утопленников, разбухших в воде, было до крайности неприятно, и кто сказал, что с монстрами будет по-другому?
Последняя веревка лопнула с долгожданным щелчком. Симеон загнал ломик под крышку и налег изо всех сил, отжимая ближний угол и разрывая наклеенную бумагу. Он ждал, что изнутри сразу повеет разложением и даже травы в маске не отобьют вони… однако пахло по-прежнему лавандой и мятой, больше ничем.
– Другую сторону, мальчик мой! Шевелись! – окликнул Делазан. Его аж трясло от возбуждения, он чуть не прыгал с ноги на ногу. – Ну же! Глянем, наконец, что тут у нас!
Симеон живо расправился с другим углом. Оставшиеся гвозди продолжали крепко удерживать крышку – пришлось загонять лом в щель и приподнимать ее через каждые шесть дюймов. Наконец крышку получилось сдвинуть. Делазан, снедаемый нетерпением, схватился за один конец, Симеон – за другой, они налегли вдвоем и вскрыли сундук.
Внутри оказалось много соломы, но лед почти весь растаял. Судя по влажным следам на дереве, его запихивали крупными кусками. Теперь лишь маленькие ледышки плавали в трехдюймовом слое воды.
И конечно же, внутри лежал зверолюд. Ростом около девяти футов. Отдаленно человекообразный. Все тело в жесткой щетине, как у хищных пауков с юга. Лицо, некогда человеческое, превратилось в длинную звериную морду, в приоткрытой пасти виднелся двойной ряд некрупных, но жутко острых зубов. Короткие верхние лапы бугрились толстыми мышцами, пальцы завершались когтями. На ногах с невозможными суставами лежал остроконечный хвост. Ступни – трехпалые, на каждом пальце по грозному когтю, на пятках – кривые острые шпоры…
Глаза были оранжевые, с черными зигзагами зрачков.
И эти глаза двигались…
Делазан с Симеоном шарахнулись прочь. До обоих как-то сразу дошло, что зверолюд был не просто жив. Его больше не сдерживали ни крышка, ни канаты, ни гвозди, ни даже плотный слой льда.
Делазан, в панике позабыв, что порождение Истары не подлежало ангельской магии, судорожно нащупывал икону, приколотую к плащу. Симеон обежал изножье сундука, стремясь к двери.
– Помогите! Помогите! Здесь чудище! – закричал он, и обычно низкий голос сорвался на отчаянный визг. Маска глушила и искажала его крик. Услышат ли за дверью?
Зверолюд тем временем приподнялся и сел, рассыпая во все стороны ледяные обломки. Когти вцепились в бок сундука, оставив на дереве длинные борозды. Пасть приоткрылась, и монстр исторг невероятно тонкий, пронзительный вопль, от которого на стенных полках полопались немногочисленные оставшиеся банки.
Это был охотничий клич.
Прыжок…
Делазан с криком упал, все еще пытаясь призвать ангела себе в защиту. Миг спустя послышался жуткий звук разрываемой плоти. Зверолюд вскинул окровавленную морду и вновь завопил.
Дверь перед Симеоном резко распахнулась. Ворвались двое странных носильщиков. У женщины в руках был небольшой арбалет, и она тотчас выстрелила в чудище, но болт отскочил от бугристой шкуры, не причинив вреда. Второй носильщик сгреб Симеона и вышвырнул в коридор, сам же выхватил из-под балахона здоровенный колун и заслонил женщину, лихорадочно перезаряжавшую арбалет.
– Беги, парень! – проревел здоровяк.
Симеону повторять не потребовалось. Он со всех ног бросился прочь. Сорвав маску, отшвырнул ее прочь…
– На помощь! – кричал он. – Здесь чудище!..

5

В кардинальском дворце представлялось почти невозможным уйти от средоточия власти дальше Желтой Передней. Небольшая комната с шафрановыми обоями обычно давала приют четверке весьма незначительных писцов, больше занятых копированием документов, нежели формулировкой чего-нибудь важного. И никто из них, разумеется, даже не мечтал о личной встрече с ее преосвященством. Да что там – даже с кем-либо чуть повыше Третьего секретаря, номинально присматривавшего за их деятельностью.
Оттого понятны величайшее изумление и порядочная тревога Анри Дюпаллидэна, самого младшего из писцов, недавно занявшего эту должность, когда он поднял глаза от бумаг и едва успел обнаружить, что находится в комнате совсем один, – и тут-то дверь распахнулась. В Желтую Переднюю ворвался монсеньор Робард, наполнив ее аурой безапелляционной важности Первого секретаря кардинала Дюплесси, высшего служителя ордена Ашалаэли, правящего Архангела Саранса… а также, что, вероятно, даже важнее, главного министра королевы. Иначе говоря, де-факто верховного правителя страны.
– Э-э… день добрый, сьёр, – вытягиваясь в струнку, приветствовал его Анри. Вскакивая, он так резко оттолкнул стул, что тот едва не опрокинулся, а на письме, которое он как раз переписывал, образовалось несколько клякс.
Робард был великолепен: камзол из золотой парчи, пурпурные рукава и штаны – кардинальские цвета. Он холодно и сурово взирал на юного Анри, испуганно таращившего глаза. Молодой писец был одет в том же духе, что и великий начальник, но неизмеримо скромнее. Вместо пурпура – приглушенный красный цвет, вместо золота – тусклый желтый, лишь очень великодушному человеку способный внушить какие-то ассоциации с драгоценным металлом.
– Где Даланцио и Деранэ? – рявкнул Робард. – И этот… как бишь его…
– Сьёр Даланцио заболел гриппом, – поспешно кланяясь, ответствовал Анри. При этом он зацепил мягким местом все тот же многострадальный стул, едва вновь его не свернув. – Сьёр Деранэ… толком даже не знаю. Она вышла некоторое время назад… Что же до третьего, простите, с ним я знаком лишь понаслышке. Я никогда не встречался со сьёром Макаллоне.
– А сам ты кто?
– Анри Дюпаллидэн к вашим услугам, сьёр.
– Давно работаешь у кардинала?
– С прошлой среды, ни днем более.
– Что это у тебя под носом? Усы или за завтраком перемазался?
– Усы пробиваются. – Анри невольно тронул пальцем губу и в который раз пожалел, что удался не в мать, темно-смуглую, с роскошными волосами… так нет же, родился вылитой копией деда по отцу. Бледная кожа, легко обгоравшая на солнце, и негустые рыжие волосы, никак не желавшие прорастать на лице… одна надежда на возраст. – Агриппа, по крайней мере, так утверждает.
Левая бровь Робарда поползла вверх. В нынешнем году Агриппа считался самым модным брадобреем в Лютейсе. Его цирюльню посещала высшая знать, высокопоставленное священство, богатейшее купечество. Ко всему прочему Агриппа был отверженцем, что делало его взлет еще примечательней. Он ведь не мог пользоваться ангельской магией в своем ремесле.
– Ну… то есть один из его помощников, – сознался Анри. – Но Агриппа, проходя мимо, мне согласно кивнул!
– Ясно, – сказал Робард, поглаживая собственную короткую, слегка вьющуюся бородку. И, судя по густым завиткам, выбивавшимся из-под шапочки, он никогда не нуждался ни в заклинаниях, ни в особых маслах, должных обеспечить мужскую растительность Анри.
Юноша покраснел, но Робард, кажется, не собирался ни язвить, ни унижать его, в отличие от других писцов, тешившихся этим с момента появления здесь Анри. Сам Анри полагал, что так и должно происходить, – новеньких всегда травят, разве нет?
– Ладно. Раз уж ты здесь, а остальных не видать, быть может, ты справишься, – сказал Робард. – Итак, Анри Дюпаллидэн, твои родители…
– Мой отец – ризничий храма Хуараваэли в Адьене, – ответил Анри. Голова работала лихорадочно. С чем это от него требовалось справиться?
Брови Робарда снова чуть шевельнулись при упоминании об Адьене. Тот располагался в Баскони, а ее обитатели славились по всему Сарансу как вспыльчивые, неотесанные простаки.
– Моя матушка – сьёр Перида Дюпаллидэн. У нее особняк прямо напротив того, что принадлежит герцогине Дамерсон. Они с ней кузины… – Анри помолчал и, решив про себя, что с главным помощником кардинала следовало соблюдать полную откровенность, добавил: – Скольки-то-юродные. Герцогиня замолвила за меня словечко перед ее высокопреосвященством, вот я здесь и оказался. Сам я, правда, ее не встречал… герцогиню, я имею в виду.
– Ты второй ребенок? Или еще младше?
Вопрос выглядел вполне закономерным, ибо Анри явно не являлся наследником матери. Иначе его семья не обратилась бы к дальней родне с просьбой найти отпрыску хоть какое-то местечко. Сам он хотел стать солдатом. Конкретно артиллеристом: он имел талант к математике и неплохо управлялся со счетной линейкой, которой пользуются канониры. Однако для того, чтобы записаться в отряд Верных королевских артиллеристов, у него не хватало ни денег, ни связей. А происхождение из благородного, пусть и обнищавшего рода не позволяло и думать о подразделении попроще.
Так и получилось, что должность писца оказалась наилучшим вариантом, на который ему следовало надеяться. Он успел смириться с перспективой провести жизнь счетоводом в какой-нибудь пыльной конторе или управляющим в поместье захолустного вельможи – и тут мама умудрилась выхлопотать ему местечко непосредственно в Лютейсе, да какое! Аж на кардинальской службе. Ни на что подобное Анри уже и не надеялся.
– Эм-м… пятый, – ответил он Робарду.
Если учесть финансовые дела семьи, пришедшие в полный беспорядок еще до его появления на свет, заводить пятого ребенка представлялось рискованным. Владения матери были не из богатых, а жалованье отца, служившего ризничим в захудалом маленьком храме, едва могло прокормить его одного, куда там семью. Сколько Анри себя помнил, старшие братья и сестры, а то и родители постоянно напоминали ему: сам факт его существования являлся причиной тому, что вино на семейном столе появлялось не чаще раза в неделю.
– Что ж, – сказал Робард. – Идем со мной.
Анри кивнул и потянулся за кинжалом в ножнах, который, сидя на высоком табурете, он отстегивал ради удобства. Первые дни он являлся на службу при шпаге, но после заметил, что другие писцы так не делают, более того, посмеиваются над ним за глаза.
– Оставь, – сказал Робард. – И отряхни крошки с камзола.
– Слушаюсь, сьёр, – ответил Анри, принимаясь яростно отряхиваться.
Сам он об этих крошках и не подозревал, между тем – вот незадача! – там присутствовал даже потек яичного желтка, по счастью малозаметный на общем фоне безвкусного желтого камзола.
– Куда мы идем? – спросил Анри, спеша за Робардом по коридору и то и дело едва не спотыкаясь о золоченые шпоры Первого секретаря.
– Мы встретимся с ее высокопреосвященством, – ответил Робард через плечо. – У кардинала есть для тебя поручение. Собственно, она хотела дать его кому-нибудь из твоих старших товарищей, но раз их нет под рукой…
Анри все же споткнулся. Замахал руками, чтобы не врезаться Робарду в спину, и вернул равновесие как раз вовремя, чтобы списать свой гимнастический маневр на радостное нетерпение по поводу встречи и поручения.
Его душа в самом деле то каменела, то взмывала под небеса. Проведя во дворце всего несколько дней, он уже знал, что кардинал даже мимоходом не заговаривала ни с одним из писцов, какое там к себе вызывать! Она пребывала на таких высотах власти, какие принято созерцать издалека. Ее приказы достигали ничтожных нижестоящих вроде Анри, проходя множество уст разнокалиберного начальства. И хорошо: от великих следует держаться подальше, сохранней будешь. Привлекать к себе внимание Анри никак не хотел, тем более столь высокое. Вообще-то, может быть, и хотел… но не в этом же затрапезном камзоле!
– Иконы при себе есть?
– Э-э… нет, сьёр, – ответил Анри. – Вот дома одна есть. Это всего-навсего Хуараваэль, семейный образок, старенький, потрепанный. Отец меня, конечно, ангельской магии обучал, как без того… так что я практикую помаленьку. Я и с некоторыми другими ангелами дело имел…
– Напомни-ка, – перебил Робард, – что подвластно Хуараваэли?
– В основном она ведает свойствами воздуха, – сказал Анри. – Ну там, дым убрать, еще что по мелочи… Она маленький ангел, притом местный, адьенский. Всего-то серафим.
– Я к тому, что, если тебя снова вызовут к ее высокопреосвященству, а это может случиться, все посторонние иконы должны остаться за дверью. Кардинал носит икону Ашалаэли, и меньшие ангелы, даже не будучи вызваны, слишком трепещут перед подобным величием. До такой степени, что образа, связывающие их с нашим миром, могут рассыпаться или сгореть. Помни об этом!
– Запомню, сьёр, всенепременно запомню!
Робард больше не обращался к нему, лишь снова прибавил шагу. Анри поспевал трусцой, чувствуя себя безмозглой лошадью на чембуре. Ростом он превосходил Робарда, но демонстрировать это было как-то недипломатично. Он сутулился, а потом и вовсе слегка присел, завидев впереди парадную лестницу, начинавшуюся в центральной приемной. Все на ней было огромного размера: золоченые перила, багрово-красный ковер. На нижних ступенях плотным строем стояла стража из числа поборников кардинала. С алебардами, в полированных кирасах на пурпурно-золотых поддоспешниках, в гребнистых шлемах-морионах, украшенных золотой насечкой.
Надо ли говорить, что прежде Анри и близко к этой лестнице не появлялся. Обычно по ней лишь высшие чиновники ходили. Простые смертные, которым требовалось попасть вниз или вверх, теснились на боковых лестницах в восточном и западном флигелях.
И вот стражники расступились, салютуя алебардами, и Робард зашагал вверх по ступеням. Анри держался по возможности ближе к нему, лишь разогнулся немного, услышав, как один алебардщик шепнул другому:
– Что еще за горбуна секретарь с собой притащил?..
Робард тоже это услышал. Придержав шаг, он покосился на Анри – на него, а не на стражника, ведь поборники являлись самыми доверенными и ценными людьми в кардинальской свите. Покачав головой, пошел дальше.
Делать нечего, Анри выпрямился во весь рост, да таким резким движением, что чуть не полетел со ступенек. И последовал за Робардом, только мышцы в шее напряглись – он держал голову высоко, борясь с отчаянным стремлением съежиться, стать мишенью поменьше. Четверо старших братьев его давно к этому приучили. Похоже, для внешнего мира требовалась иная стратегия…
Пока он старался успокоиться, они достигли третьего этажа и проследовали через несколько просторных, роскошно обставленных комнат. Повсюду толпились служащие кардинала, сплошь более значительные и лучше одетые, чем Анри, а также просители, слишком важные, чтобы ожидать аудиенции внизу. Некоторые пытались перехватить Робарда, но он лишь отмахивался и шагал дальше. И все они смотрели на Анри, как на бродячую собачонку, непонятно как увязавшуюся за секретарем.
Наконец Робард остановился перед двустворчатыми резными дверьми в дальнем конце высокой сводчатой комнаты. Вдоль стен замерла в ожидании дюжина писцов, каждый с висящей на шейной цепочке переносной дощечкой для письма, чтобы можно было приступить к работе в любом месте и в любой час. Двое из двенадцати усердно писали, а результатов их труда ждали посыльные – юноши и девушки, готовые тотчас мчаться с запиской. Остальные стояли в различных позах, но все имели вид людей, привыкших к периодам долгого ожидания, перемежаемым лихорадочной деятельностью.
Резные двери охранялись парой поборников в формах, но без кирас, при шпагах и пистолетах за поясами.
– В первый раз на прием к ее высокопреосвященству, – указывая на Анри, сказал Робард.
Стражи выдвинулись вперед. Мужчина взял запястья Анри и заставил поднять руки. Юноша подчинился, и женщина его обыскала. Сильные пальцы начали с задников башмаков и отправились вверх. Анри вздрогнул, поежился – ощупывания не избегли ни ягодицы, ни пах. Руки стражницы проникли под камзол, под рубашку… не особенно чистую, ведь камзол ее прикрывал… пробежались по шее и, как гребнем, взъерошили волосы до самой макушки.
– Оружия нет, – завершила обыск стражница. – Икон тоже.
– В волосах-то что могло оказаться? – спросил Анри и тотчас пожалел, что раскрыл рот.
– Удавка, к примеру, – ответила женщина.
Анри кое-как изобразил улыбку. Охранница не улыбнулась в ответ.
Робард постучал в дверь.
– Входи.
Робард распахнул двери и вошел. Анри нервно сглотнул, замешкавшись на пороге. Стражница подтолкнула его в спину, шепнув:
– Вперед! Она не ест на завтрак тощих писцов!
Анри практически ввалился в комнату, сумев на лету превратить свое почти падение в пусть неуклюжий, но весьма прочувствованный поклон: припал на колено, склонив голову почти до пола. И принялся изучать узор на толстом ковре, с перепугу не способный ничего другого увидеть, а тем более понять.
– Итак, Робард, кого ты мне привел? Не припоминаю, чтобы видела его прежде среди своих писцов…
Анри отважился чуть приподнять голову, но не взгляд. Сперва он различил богато расписанные стены, резные, красного дерева ножки нескольких кресел и камин с уложенными дровами, но незажженный – было лето, день стоял теплый, – наконец, письменный стол в углу. Тот самый, знаменитый, инкрустированный слоновой костью кардинальский письменный стол (недруги утверждали, будто кость была человеческая). Трепеща, Анри еще чуть-чуть приподнял глаза… и узрел ее .
Кардинал Дюплесси была выше и худее Анри и состояла, похоже, из одних длинных костей. Она показалась ему невероятно рослой: стоя возле стола, ее высокопреосвященство возложила на костяную поверхность изящную руку в кольцах с иконами. На ней было пурпурное платье, перехваченное золотым поясом. С пояса свисала икона, тотчас приковавшая все внимание юноши, да и кто бы не вгляделся в нее! Она обладала размерами не более трех дюймов на два… простая раскрашенная деревяшка. Ни яхонтов, ни жемчуга, ни позолоты. Ни оклада, ни драгоценных украшений по краю. А изображала она… Анри сморгнул, глаза заслезились. Он смотрел прямо на икону, но взгляда почему-то сосредоточить не мог. Там, конечно, находился лик, но запомнить его не удавалось. И нимб ярче солнца… как вообще возможно нарисовать подобное?
Не подлежало сомнению, что это была икона Ашалаэли. Правящего Архангела Саранса. Одного из наиболее могущественных ангельских существ, чья власть не ограничивалась отдельными действиями или вещами, но лишь пространством.
Способный успешно воззвать к Ашалаэли – что требовало невероятно могучей воли, сосредоточения и колоссального опыта в использовании ангельской магии – мог поистине творить чудеса, ибо в пределах Саранса Ашалаэль обладала всемогуществом.
И цена за чудотворение была соответствующая.
Анри поморгал еще… и наконец присмотрелся к лицу кардинала. Она, кажется, забавлялась, что его снова встревожило. Еще он заметил, что ее лицо покрывал густой бледно-пурпурный грим. Грим слегка потрескался возле глаз и в уголках рта, открывая смуглую кожу. Серебряные волосы кардинала, зачесанные назад, связывала пурпурная лента, падавшая на плечо. На голове красовалась синяя бархатная шапочка с золотым украшением, означавшим герцогское достоинство и королевскую службу; ибо у кардинала хватало и мирских должностей, она оставалась главным министром королевы, сколько бы король ни пытался ее извести. К шапочке была приколота икона, и ее-то Анри смог непосредственно рассмотреть. Она являла ангела из высших, незнакомого юноше, изображенного в виде улыбчивой женщины-матери с младенцем на руках. Вот только у женщины на плечах красовалась лошадиная голова, а у малыша – жеребячья. Все остальное выглядело вполне человеческим. И нимб лучился над головой ребенка, а не матери. Так вот кто был ангелом!
Несмотря на грим, прятавший морщины, кардинал выглядела старше своих лет, что, без сомнения, стало следствием прибегания к высшей ангельской магии. Возраста кардинала Анри навскидку припомнить не мог, знал только, что она была ровесницей его отцу. Стало быть, сорок четыре… а выглядела самое малое на шестьдесят.
– Это Анри Дюпаллидэн, из адьенской ветви семьи, дальний родственник Дамерсон, – сказал Робард. – На службе с прошлой среды. Он там один сидел. Надо будет с Дюбарри об этом поговорить…
Дюбарри была Третьим секретарем. Анри с ней встречался, когда только пришел на работу. Она вручила ему удостоверение и часть первой месячной зарплаты, удержав остальное по некоторым неясным причинам, после чего направила в Желтую Переднюю, велев делать то, к чему его там приставят. Этим он с тех пор и занимался.
– Дюпаллидэн… разрешаю приблизиться.
Анри к ней не то чтобы подошел, скорее подтек, по-прежнему низко склонившись. Поцеловал кардиналу руку… вернее, подышал в нескольких дюймах над иконными кольцами, после чего вновь замер на коленях.
– Встань, – мягко проговорила кардинал. – Итак, теперь ты у меня на службе. Ты уже принял обет?
– Лишь как мирянин, в-ваше в-высокопреосвященство, – заикаясь, выговорил Анри. – Я присягнул Ашалаэли, когда приступал… Я не хотел… то есть не знал… не был уверен, что духовный сан обязателен… такой серьезный шаг…
– Его отец – ризничий в храме Хуараваэли, ваше высокопреосвященство, – пробормотал Робард.
– А-а, той адьенской дымопрогонницы, – сказала кардинал. – Но сам ты по пятам отца идти не желаешь?
– Пока не созрел, – сказал Анри дипломатично. Хотя про себя ощущал уверенность: что угодно, только не вечная бедность ризничего в крохотном храме затерянного городка.
– Хм-м-м-м, – протянула кардинал. Наклонила голову, глядя на Анри так, будто собиралась вернуть негодную покупку. – Мне служат очень многие, Дюпаллидэн… Писцы и чиновники дворца, мои поборники… еще уйма народу в Лютейсе, по всему Сарансу и за его пределами. Мои люди исполняют всевозможные поручения, необходимые для блага людей, для защиты Саранса и во имя прославления Ашалаэли, нашего великого Архангела, защитника и спасителя.
Анри с готовностью закивал, желая показать кардиналу: в нем, как ни мал он, надежнейшая ее опора. Ее и Ашалаэли, величайшей среди ангелов, главнейшей защитницы всех саранцев. А если говорить совсем откровенно, Анри рад был предложить свою верность всякому, кто даст ему возможность обрести надежное положение.
– Порой задания бывают трудны и опасны, – продолжала кардинал. – Порой… испытывают в ином смысле.
Кивки Анри замедлились: что-то он не понимал, куда клонит кардинал.
– Я не вполне уверена, что в данном случае мне подойдешь именно ты, – сказала кардинал.
Пока она говорила, Анри ощутил теплое прикосновение ангельской магии, веяние незримого крыла. Вскинув глаза, он увидел в руках Дюплесси икону, которой не замечал прежде. Она была одной из двенадцати, вделанных в серебряный браслет, который едва виднелся из рукава платья. Анри понятия не имел, к какому ангелу она воззвала и что тот сделал, лишь заподозрил, что его посетил один из Престолов, умевших распознавать правду и считывать поверхностные мысли.
– Я бы хотел… я хочу послужить вам чем только могу, ваше преосвященство!
Слова вырвались как бы помимо сознательной воли Анри, перехлестнув плотину здравого смысла, твердившего: что бы она ни собиралась ему предложить, это окажется нечто сомнительное, нечто, мягко говоря, с двойным дном.
– Я знаю, Дюпаллидэн, – сказала кардинал. – Я знаю…
Она сверху вниз смотрела Анри в лицо, и он снова почувствовал тепло ангельской магии, этакое легкое дыхание у лица, не вызывавшее в нем отторжения. Где-то вдалеке, на грани слуха, прозвенела серебром арфовая струна. А потом за правым глазом ледяной иглой кольнула боль, заставив его вздрогнуть.
– Ты знаешь Звездную Крепость? – спросила кардинал.
– Эм… да, ваше высокопреосвященство, – пробормотал Анри, силясь сморгнуть боль.
Кто же ее не знал?
Звездная Крепость возвышалась в северо-восточном углу Лютейса. Возводили ее уже лет тридцать. Ее сердцевиной и основанием служил громадный утес, чуть-чуть не дотягивавший до того, чтобы называться холмом. Много веков там стояла одинокая башня. Изначально выстроенная в качестве дозорной, последние столетия она являлась крайне мерзкой тюрьмой и называлась попросту Башней.
Тридцать лет назад королева Анриетта Четвертая велела заключить скалу вовнутрь современной крепости. Послали к принцу Бароньо, наняли известного инженера по имени Варианна. Она спроектировала современные валы, бастионы и равелины – земляные, обложенные кирпичом. Рвы, которые предстояло вырубить в камне, с водоводами, устроенными так, чтобы рвы заполнялись водой из реки. А также систему подвалов, оружейных и складов, частью заглубленных в скалу, частью врытых в грунт.
План Варианны также требовал сноса Башни, поскольку та перекрывала зону обстрела пушек северо-восточных бастионов. Однако различные политические силы воспротивились – и Башня стояла поныне. В план внесли и другие изменения, из-за которых Звездная Крепость перестала являться образцовым артиллерийским фортом, задуманным Варианной.
Все эти недостатки, равно как и незавершенность, во многом происходили из-за того, что крепость поделили (по причинам опять-таки политическим) между мушкетерами королевы, гвардией короля, поборниками кардинала и городской стражей Лютейса.
Каждое подразделение получило себе по бастиону и равелину и долю ответственности (с этим у них получалось не очень) за Циферблат – миниатюрный городок, выстроенный внутри укреплений. Как будто для того, чтобы еще больше все усложнить, громадные железные и бронзовые пушки и орудия помельче, всякие кулеврины, сакеры и фальконы, разбросанные по бастионам, передали под эгиду отряда Верных королевских артиллеристов.
Хотя крепости было предначертано стать неприступным оплотом внутри города, в народе образ Звездной Крепости как-то не увязывался с делами войны. Древняя Башня, окруженная новейшими укреплениями, по-прежнему доминировала и в силуэте города, и в мыслях его жителей. Названия «Звездная Крепость» и «Башня» уже канули в забвение, и стоило помянуть одно либо другое – первым, что приходило на ум, оказывалась «тюрьма».
– Ответственный пост, который я хотела поручить одному из твоих коллег по Желтой Передней… – задумчиво продолжала Дюплесси, – находится в Башне.
Анри тщетно пытался не показать, насколько у него захватило дух. Как он был счастлив получить задание от кардинала! Происходившее казалось первым шажком на пути к финансовой состоятельности, в целом к приемлемому будущему – ни того ни другого он не знал никогда. Более того, открывалась возможность когда-нибудь перейти на иную службу… возможно, даже стать офицером-артиллеристом. Но вот что касается тюрьмы под названием Башня… одна мысль о том, чтобы в ней работать, внушала ужас.
– Требуется новый писец для записи того, что мои дознаватели выясняют у заключенных, – сказала кардинал. – Пост Второго помощника допросного писца очень важен.
Анри сглотнул. Он знал: большая часть допросов осуществлялась при помощи ангельской магии… Но порой, однако, это не срабатывало. А кроме того, попадались узники-отверженцы, к которым ангельская магия была вообще неприменима. Это значило, что Второму помощнику допросного писца придется присутствовать при пытках. Записывая все, что пытаемый прокричит или простонет, перемежая свои показания безуспешными просьбами о пощаде… а после – мольбами о смерти.
Как бы то ни было, ему предлагали должность, имевшую название. А значит, гораздо более весомый оклад… первую ступеньку к чему-то намного большему…
– К должности прилагается квартира, – добавил Робард, пристально наблюдавший за юношей. Он не добавил «в Звездной Крепости», хотя Анри понимал: так оно, скорее всего, и будет.
Теперь они смотрели на него оба. Кардинал – бесстрастно, с лицом до того неподвижным, что Анри ничего не мог на нем прочесть. Робард глядел с легким презрением. Кажется, он считал, что разговор слишком затягивается. Зачем кардинал что-то объясняет юнцу, когда в ее власти попросту приказать?
– Я лишь хочу послужить вашему высокопреосвященству… – проговорил Анри. Голос дрогнул, но все же он выдавил остальное: – Всем, чем только могу.
Кардинал смотрела на него сверху вниз. Анри пытался следить за ее лицом, не встречаясь глазами, но не получалось. По спине пробежал озноб, и он опустил голову ниже.
– Нет, – сказала наконец кардинал, и голову Анри вновь пронзила ледяная игла. Это ангел снова коснулся его разума, сообщив Дюплесси все, что удалось обнаружить. – Нет. Ты не подходишь. Думаю, нам нужен кто-то…
Она оставила фразу незавершенной, и Робард спросил:
– Кто-то постарше, ваше высокопреосвященство?
– Более изработавшийся, – сказала Дюплесси. Ее голос звучал холодно и отстраненно. – Нет, я не могу использовать тебя, Дюпаллидэн.
И небрежно шевельнула рукой, отпуская его. Для Анри этот жест отозвался жуткой непоправимостью.
– Вы отстраняете меня от службы вам, ваше высокопреосвященство? – в отчаянии проблеял юноша. Вскинув голову, он устремил ей в лицо умоляющий взгляд. Ему стало физически плохо, к горлу поднялась желчь – пришлось сглотнуть и стиснуть зубы покрепче. Если она его выгонит, это конец. Нищета. Или смерть на дорожной обочине при попытке вернуться к семье…
– Нет, что ты, – сказала кардинал. Она улыбалась. Хотя движение ее губ и не сопровождалось ни малейшей теплотой в глазах, Анри испытал превеликое облегчение. – Я не выбрасываю клинок из-за того, что он оказался недостаточно закален. Я велю его перековать…
Она чуть нахмурилась, глядя на Робарда.
– Переастор докладывает, что Дюпаллидэн очень хорош с цифрами, – сказала она. – Приставь его к Дютремблэй. Вторым помощником; может быть, землемером. Там проку от него будет побольше, чем в Желтой Передней.
– Как прикажете, ваше высокопреосвященство, – ответил Робард.
Он замахал рукой на Анри, и тот попятился к выходу из комнаты.
– Найди тех других писцов, – подходя к костяному столу, уже поднимая бумаги и наполовину думая о другом, сказала кардинал. – Посмотрю на всех разом и выберу наиболее подходящего.
Робард наклонил голову и последовал за Анри к двери, приостановившись только затем, чтобы ухватить юношу за локоть и развернуть его, чтобы он шел нормально, а не крался задом наперед.
Покинув кабинет кардинала, Робард подозвал одного из младших писцов. Девушка подбежала, на ходу раскрывая дощечку для письма, что висела на шее, готовя перо и откупоривая чернильницу.
– Ее высокопреосвященство пожелали отправить этого малого вторым помощником к Дютремблэй, – сказал Робард. – Составь ему предписание.
Анри эти слова едва расслышал. Он еще смотрел на двери только что покинутого чертога. Один из стражников-поборников ему подмигнул, но он не заметил. Он еще переваривал неожиданную аудиенцию… и столь внезапное повышение.
Другое дело, что он понятия не имел, в чем заключается это самое повышение… и куда, собственно, его посылают. Он повернулся к Робарду и стал ждать возможности обратиться к нему.
– В Желтую Переднюю он не вернется, – деловито продолжал тот. – Да, и передай Дидину, чтобы собрал тамошних писцов, кроме вот этого, и предъявил мне. Немедленно!
Девушка низко поклонилась, и вместе с ней Анри. Когда он выпрямился, Робард уже обнаружился в середине зала. Только золотые шпоры сверкали в лучах света, струившегося из высоких окон.
– Вторым помощником к Дютремблэй, – торопливо водя пером, проговорила писец. – Приступить сегодня же… с окладом в шестнадцать ливров за календарный месяц плюс…
– Шестнадцать ливров! – вырвалось у Анри. Сумма вчетверо превосходила его нынешнее жалованье.
– Плюс пособие на жилье в размере восемнадцати ливров в квартал, выплатить авансом, – продолжала писец. – Впрочем, столько тебе вряд ли понадобится, ведь жилье у тебя будет…
– Жилье? – спросил Анри.
– В Звездной Крепости, – сказала писец.
– В…
– В Звездной Крепости. Тебе повезло, это не в казармах поборников, поскольку Дютремблэй предпочитает, чтобы ее подчиненные…
Она помедлила. Анри смотрел круглыми глазами. Он слышал, что она говорила, но разум отказывался усваивать не очень-то приятные новости, обрушившиеся сразу после финансового благовеста. Относительного, конечно, но на его-то безрыбье…
– Звездная Крепость, – повторила писец. – Дютремблэй…
Анри что-то проквакал. Неужели он превратно понял разговор с кардиналом? И его все-таки определили в тюремную башню помогать допросным писцам?..
По счастью, служительница привыкла к тому, что люди выходят от кардинала потрясенными, неспособными связно выражать свои мысли. Она верно поняла, что имел в виду юноша.
– Дютремблэй – архитектор королевы! Она присматривает за возведением нового дворца на Циферблате. У тебя будет комната в уже отстроенной части.
Анри снова издал невнятный звук.
– Циферблат! Самый центр Звездной Крепости. Парень, ты откуда вообще?
– Дамерсон, – пробормотал Анри. В голове царила звенящая пустота, комната кругом легонько покачивалась. Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы качание прекратилось.
– Это где?
– В Адьене.
– А это где?
– В Баскони, – сознался Анри.
Писец фыркнула. Дописав бумагу и присыпав песком, чтобы подсушить чернила, выдала Анри два документа.
– Вот, держи, – сказала она. – Это твое удостоверение, а это – платежное поручение. Жалованье и подъемные за первый месяц получишь у казначея, когда тебе будет удобно. Я бы советовала поспешить: сейчас почти четыре, завтра – День святого Тархерна, все будет закрыто…

Вечером Анри Дюпаллидэн шагал домой, как принято говорить, усталый, но довольный. Ему вот-вот предстояло освободить крохотную квартирку на самом верху дома госпожи Тревье, торговки пряностями, которая, будучи чем-то обязанной герцогине Дамерсон, не драла три шкуры за жилье с дальнего родича благодетельницы.
В целом день удался, рассуждал про себя Анри. Да, случилось несколько моментов, когда у него сердце в пятки уходило. И вообще его чуть не приставили записывать вопли бедолаг в пыточном застенке. Ну да дело все равно кончилось Звездной Крепостью, но ведь не тюрьмой же. Надо думать, ему не запретят входить-выходить?..
А с чего я это взял, вдруг подумал Анри. Вдруг мне велят все время там торчать? Или будут выпускать редко и ненадолго?
Полностью уйдя в раздумья, он не смотрел по сторонам, когда внезапно чужая рука ухватила кошелек, столь приятно оттягивавший его пояс. Отреагировать Анри не успел. Шнурок оказался перерезан, кошелька как не бывало. Крутанувшись, Анри схватил пустой воздух и уже собрался заорать: «Держи вора!..», ибо заметил ребенка в сером тряпье отверженца: нырнув под брюхо лошади, тот кинулся удирать в узкий переулок. Скроется – нипочем не найдешь!
Однако крик Анри так и не прозвучал, лишь зубы лязгнули, когда рот захлопнулся от изумления. Как ни проворен был воришка, женщина-прохожая оказалась быстрей. Она перехватила беглеца, оказавшегося, кстати, беглянкой. Вывернула преступную руку и отобрала кошелек, и все это одним мгновенным движением. Малолетняя воровка схватилась было за нож, но и вторая рука оказалась вывернута.
– Все в порядке, господин! – крикнула женщина, высоко поднимая спасенный кошелек и напутствуя тощую девчонку пинком, а также неким словом вполголоса. Каким именно, Анри не расслышал, но девка побледнела и рванула прочь, даже не подхватив с мостовой маленького острого ножичка для срезания кошельков.
Анри озирался в недоумении. Прохожие кругом отводили глаза и спешили прочь по своим делам, подтверждая его подозрения: здесь происходило нечто весьма странное. Анри недавно жил в городе, но дураком не был. Ворья здесь хватало, уличные кражи оставались самым обычным делом, и прохожие предпочитали не вмешиваться. За исключением случаев, когда не ощущали для себя ни малейшей опасности либо оказывались друзьями или любящими родственниками пострадавшего. Так вот, неожиданная заступница Анри – судя по серому плащу и такому же головному платку, сама из отверженцев, – видимо, имела отношение к преступной верхушке… либо очень далека от здравого смысла.
– Ловите, господин! – воскликнула она и бросила кошелек.
Анри рефлекторно поймал его, а женщина скрылась в том самом переулке, куда шмыгнула воровка.
– Никогда не видел подобного, – пробормотал кто-то рядом с Анри. Но, повернувшись, он не определил говорившего. Людской прибой улицы Глазировщиков вернулся к обычному ритму, обтекая Анри, словно опасную скалу.
Юноша покрепче сжал кошелек в руке и влился в течение. Теперь он пристально вглядывался в людей, высматривал щербины в мостовой под ногами… как ему и следовало бы вести себя, прежде чем его попытались обворовать.
Вот только рассудок никак не мог отойти от удивления. С какой стати взрослой отверженке понадобилось перехватить беспризорницу из числа своих же, покусившуюся на его деньги?
Наконец он догадался, и сразу стало легко. Его камзол, потасканный, замурзанный и в целом премерзкого цвета, изобличал в нем человека, находящегося на службе у кардинала. На особом счету. Похоже, длинная рука ее высокопреосвященства и впрямь защищала. Даже от уличного ворья.

6

Агнес попыталась смягчить хватку на рукояти рапиры. Наклонила кисть, расслабила пальцы. Она привыкла к перчаткам из тонкой лайки, а здесь им выдали здоровенные краги из буйволовой кожи, из-за которых рука становилась громоздкой и двигалась медленно. И сама рапира была длиннее и тяжелее ее собственной. Да еще и затупленная, тогда как ее ухоженная шпага резала волосок на лету…
Однако экзамен следовало сдавать с тем оружием и перчатками, которые ей достались. И притом правой рукой, хотя Агнес в целом предпочитала левую. Запрещалась и магическая помощь. Поэтому единственная икона в распоряжении Агнес, образок Яшенаэля, была заткнута под шляпную ленту и сейчас лежала в углу комнаты вместе с плащом и, соответственно, со шляпой. Хотя все, что Яшенаэль умел, – это разогнать тьму. Да и то лишь в новолуние или когда луна находилась в первой четверти либо в последней. Что взять с маленького херувима, обладателя очень ограниченной власти!
– Нападай! – воскликнула наставница по фехтованию, и ее клинок со звоном и скрежетом чиркнул по мостовой внутреннего дворика. Агнес знала: это лишь попытка выманить ее на необдуманную атаку. Зря, что ли, два года назад, в их последнее посещение Лютейса, мама водила ее посмотреть один из показательных боев наставницы Францони. И, судя по всему, первая шпага мушкетеров королевы ничуть не утратила тогдашней убийственной скорости.
– Перчатка слишком велика, – захныкала Агнес, старательно подпуская в голос жалобных ноток.
Кончик ее рапиры смотрел в землю, дескать, и оружие слишком тяжелое, не поднять. Тем не менее, договаривая последнее слово, девушка взвилась пружиной, делая выпад, нацеленный прямо в сердце Францони. На долю секунды даже показалось, что атака удалась… но рапира тотчас была отбита с яростной силой, и вот уже Агнес пятилась, отчаянно отбиваясь, отклоняясь туда и сюда… Очень скоро ее рапира зазвенела, прыгая по камням, а сама фехтовальщица схватилась за ушибленную руку.
Если бы она позволила так же быстро обезоружить себя в настоящем бою, сейчас уже испускала бы дух, заливая кровью мостовую.
– Восемнадцать секунд, – сказал великан, смахивавший на рыжего медведя. Он обладал медно-смуглой кожей, а в черных волосах и бороде бродили красноватые отблески, точно переливы жара в остывающих углях. На нем красовался такой же черный, с серебряной отделкой налатник, что и на Францони, – форма мушкетеров королевы. Только размеры его налатника позволяли уверенно предположить, что из него вполне получилась бы палатка для Агнес.
– Ты слишком быстро считал, – сказала Францони. – Впрочем, твои достижения весьма похвальны, Сестуро. Я даже не заметила, как ты губами шевелил.
– Я в уме считал, – невозмутимо отозвался мужчина. – И вообще, я много упражнялся… Если угодно, запишем двадцать секунд.
Агнес затаила дыхание. Первый экзамен состоял в том, чтобы продержаться не менее трети минуты в поединке против Францони, мастера фехтования.
Францони посмотрела на Агнес. Та пыталась согнать с лица выражение, делавшее ее – как она сама считала – похожей на щенка, надеющегося на подачку со стола мастера шпаги.
– Насчет «великоватой перчатки» – это было неплохо, – заметила преподавательница.
– И мне понравилось, – прогудел Сестуро.
– Она слишком молода…
– Мне почти восемнадцать! – выпалила Агнес и, помирая от стыда, тотчас добавила: – Простите, мастер.
– А еще импульсивна. И неотесанна.
Агнес стиснула зубы, давя готовые вырваться протесты. Да, она басконка. Там же и выросла. Но ее мать была не только отставным мушкетером, но и баронессой Дескарэй, из древней и благородной семьи, главный представитель коей удостоился беспримерного права раз в год посылать королеве черную розу, испрашивая милость в ответ. Черных роз в природе никогда не существовало, но все равно какая высокая честь!
– Может, в гвардию короля… – задумчиво проговорил Сестуро.
Агнес закусила губу, чтобы не выкрикнуть «нет!!!». Гвардия короля – вот уж всю жизнь мечтала! Все знали, что мушкетеры королевы превосходили гвардейцев со всех сторон, особенно в фехтовании. Если Францони сейчас выгонит Агнес, в гвардейцы она не пойдет ни под каким видом! Пусть туда записываются молодые хлыщи из вельмож, которым только бы в пух и прах наряжаться, а не воевать по-настоящему!
– Или к кардиналу, – сказала Францони.
Агнес усилием воли разгладила лоб, пытавшийся угрожающе сморщиться. По ее мнению, поборники кардинала были еще хуже гвардейцев. Все знали: они не настоящие бойцы, скорее маги, предпочитающие ангельскую магию, а не добрую сталь. Кроме того, они являлись не просто солдатами кардинала, а еще полицейскими и шпионами, и этим заниматься Агнес ни под каким видом не собиралась. К магии у нее имелся врожденный талант, она обучалась пользованию иконами, но собиралась прокладывать себе путь в этом мире самостоятельно, а не возноситься к высотам своих мечтаний на плечах ангелов.
Агнес Дескарэй, капитан-генерал мушкетеров королевы… 
Однажды она услышит эти слова, сказанные вслух. И не в шутку.
Но все-таки… если сейчас Францони ее отвергнет… Агнес подавила дрожь и постаралась натянуть на лицо маску бесстрастия, как у самой преподавательницы. Что делать, если ее не возьмут в мушкетеры, Агнес просто не знала. Наверно, останется лишь помереть. Она выйдет из переднего дворика дворца королевы – и примется вызывать на дуэли самых грозных головорезов, каких только найдет. По крайней мере, все кончится быстро. Ни позора, ни бесславного возвращения домой…
– Для кардинала она недостаточно унылая, для гвардии – недостаточно смазливая, – сказала Францони. – Еще примут за одну из своих лошадей…
– Это если сзади смотреть? – спросил Сестуро и уставился на Агнес.
Девушка стиснула кулаки, упрятанные в нелепые перчатки. Однако с места не двинулась. Не швырнула перчатку в лицо мастеру, не кинулась с кулаками на Сестуро.
Она знала, что слава красавицы или даже просто хорошенькой ей отнюдь не грозила. Кое-кто считал, что у нее лицо длинновато, а коричневая кожа и черные волосы вызывали ассоциации с гнедой лошадиной мастью, весьма распространенной в Сарансе. Ну и пусть. Все, что не мешало сражаться, не имело для Агнес никакого значения.
Правда, оскорблений своей персоне она не допускала, вне зависимости от повода. В том числе из-за внешности.
По крайней мере, обычно не допускала.
– Нет, – сказала Францони, и по лицу, точно порыв ветра по тихой воде, пробежало нечто похожее на улыбку. – На самом деле ничего лошадиного. Ни с головы, ни с хвоста. Пожалуйста, извини нас, Дескарэй. Я это сказала, только чтобы посмотреть, сможешь ли ты проглотить оскорбление.
– Смогу, но только здесь и сейчас, – чопорно ответила Агнес. – При других обстоятельствах не проглочу.
– Я также приношу извинения, – слегка поклонился Сестуро. – Твоя матушка не предупреждала, что мы начнем шпильки вставлять?
– Матушка была немногословна, – ответила Агнес. Помедлила и добавила: – Она призывала меня брать пример с Трюффо, а не с Гумбольдта.
Сестуро расхохотался, а на лице Францони вновь мелькнула стремительная улыбка. Трюффо и Гумбольдт были главными комическими персонажами пьесы «Месть лягушачьего короля», классики саранского театра. Трюффо, прямой и невозмутимый, вечно самым последним реагировал на происходившее и неизменно становился объектом шуток Гумбольдта. Этот последний был в полтора раза умней, но постоянно ввергал их обоих в неприятности и несчастья.
– Итак, – сказала Францони. – Королева в целом одобрила твою кандидатуру, из уважения к твоей матушке конечно. Ты же… исключительно компетентна в фехтовании, куда лучше большинства. Осталось пройти последнее испытание.
Вот тут Агнес уже не удержалась, сдвинула брови. Еще испытание?! Про добавочную проверку ей мама ничего не говорила…
– Сестуро?
Агнес нахмурилась круче. Францони отступила к стене зала, Сестуро же поднялся со стула и направился к Агнес. Он оказался еще огромней, чем выглядел сидящим. Выше девушки не менее чем на фут и много, много тяжелее. Причем сала на нем не имелось – под налатником угадывались сплошные мускулы.
– Не царапаться, не кусаться, – сказал великан. – Захочешь сдаться – просто хлопни ладонью по полу.
– Мы что, бороться будем? – спросила Агнес. Голос так и норовил сорваться на писк, что ей весьма не понравилось.
– Ага, будем, – сказал Сестуро. – Никто не сможет стать мушкетером, покуда не уложит меня на лопатки в бою без оружия.
– И надолго надо вас уложить? – спросила Агнес. Говоря так, она понемногу пятилась и шарила взглядом по сторонам, ища что-нибудь… что угодно, способное помочь.
– Да просто уронить, и довольно, – ответила Францони. – Невыполнимых заданий мы тут не даем.
Агнес потихоньку обошла Сестуро кругом. Возможно, он медлителен, подумала она, пристально наблюдая за каждым его движением. Люди подобных габаритов редко способны к быстроте. Если она сорвет дистанцию, обовьет ногами его лодыжки и скрутит…
Медлительным Сестуро не был.
Агнес только успела изготовиться для броска, когда он сам прыгнул вперед и огромный кулачище коснулся ее головы. Бросок превратился в падение, и гигант-мушкетер подхватил девушку за мгновение до того, как она рухнула на каменный пол и покалечилась сильнее, чем от его кулака.
– Сестуро! – воскликнула Францони. – Ну нельзя же так бить!
– Да разве я бил? – пророкотал великан. Он бережно уложил Агнес наземь, стащил с нее огромные краги и подсунул ей под голову. – Уже в себя приходит.
Агнес сморгнула, втянула воздух, закашлялась. Несколько мгновений ей не удавалось сообразить, что вообще происходит. Над ней стоял огромный мужчина-мушкетер. У него за спиной просматривалась стройная мушкетерша…
Потом все встало на место. Агнес тихо зарычала и попробовала подняться, но Францони шагнула к ней, нагнулась и с легкостью удержала.
– Нет, – сказала она. – Теперь до вечера отдыхай. Слуги тебя проводят в покои.
Агнес посмотрела на нее и вновь попыталась подняться, но не смогла. Голова болела, взгляд никак не удавалось сфокусировать.
– Я… я провалилась? – выговорила она.
– Вообще-то, не я на полу, – сказал Сестуро каким-то странноватым тоном.
Агнес больше не пыталась подняться. Ее почти захлестнуло отчаяние: все, конец, поражение… Но эта нотка в голосе Сестуро прозвучала как некий намек.
Оба мушкетера королевы смотрели на нее, ожидая чего-то. Какого-то действия… Это явно был последний шанс, но она едва могла двигаться, и у нее точно не имелось ни малейшей возможности сбить Сестуро с ног. Ни ударом, ни ловким приемом.
…Хотя это могло оказаться вовсе не испытанием навыков. Это она так предположила. И перешла к делу, а Сестуро лишь отреагировал подобающим образом. Агнес поймала его взгляд и, как могла, сфокусировалась на нем, превозмогая пульсирующую боль в голове.
– Сьёр Сестуро… вас, похоже, разгорячило движение… не желаете ли… не желаете ли прилечь и слегка охладиться? – слабым голосом выговорила Агнес.
Сестуро насмешливо скривил губы, покосился на Францони. Та решительно кивнула.
– Какое позорище! – прогромыхал бас Сестуро. Гигант сперва припал на колено, потом горной лавиной обрушился на пол и вытянулся во весь рост, раскинув руки. – Меня валяет в пыли какая-то деревенская новобраница…
– Это ваша любезность вас сокрушила, – тихо сказала Агнес. Откинулась на перчаточную подушку, и все тело охватило невыразимое облегчение. Даже головная боль отступила. – За что я премного вам благодарна…
– Добро пожаловать в ряды мушкетеров королевы, кадет Дескарэй, – сказал Сестуро, поднимаясь с таким долгим вздохом, словно его нагло разбудили ни свет ни заря. Подал руку Агнес и, когда та ее приняла, без малейшего усилия поставил девушку на ноги.
– Все же ты до вечера полежи, – сказала Францони. – Я пошлю в госпиталь за одним из докторов-магистров. А то ведь Сестуро у нас такой, даже его легчайшие удары без последствий не обходятся…
Она вытряхнула из раструба краги бронзовый жетончик и засунула его в поясной кошель Агнес.
– Это тебе пропуск в Звездную Крепость через ворота у шлюза. Явишься в казармы после завтрака, только не очень рано.
Агнес кивнула, и от простого движения к горлу подкатила желчь. Отчаянным усилием она заставила себя сглотнуть, пытаясь удержать равновесие и сражаясь с головокружением. Сестуро поддержал ее под локоток.
Францони дважды хлопнула в ладоши, и этот резкий звук заставил Агнес вздрогнуть. Мощные дубовые двери со стоном распахнулись, и вошла четверка слуг с носилками. Как и все занятые тяжелым однообразным трудом, они являлись отверженцами, чья серая одежда предупреждала окружающих об их несовместимости с ангельской магией: случись кому применить ее к ним – результаты, скорее всего, окажутся смертельными. Либо для мага, либо для объекта воздействия… а может, и для обоих.
– Доставьте сьёр Дескарэй в ее покои, – распорядилась Францони. – Ты живешь в гостинице у доброго Хобарна?
– Да, – еле слышно ответила Агнес, по-прежнему донимаемая позывами тошноты. – У Хобарна, на улице Скороходов. Не надо мне носилок…
Отверженцы как раз приблизились с оными, но Агнес от них отмахнулась. Выпрямилась во весь рост и даже отодвинулась от поддерживающей руки Сестуро.
– Я вполне способна дойти до «Головы грифона», – сказала она, вскидывая подбородок. – Только я не стану в постели валяться. Я напьюсь! И буду в кости играть!
– Вот и отлично, – сказал Сестуро. – Мушкетерам приличествует бедность. Это заставляет нас злее сражаться!
Агнес скосила на него глаза, потому что голову поворачивать было больно.
– Я выиграю, – уверенно заявила она. – Доброго дня вам, сьёр Сестуро, сьёр Францони. До завтра!
Агнес низко поклонилась обоим, разогнулась, едва не свалившись, и неверной походкой отправилась забирать свои перчатки, шляпу, шпагу и плащ. Прижав неуклюжий сверток к груди, она зашагала прочь… угодила прямиком в стену рядом с дверьми, медленно сползла по стене и осела на пол, почти лишившись сознания.
– Какое упорство, – сказал Сестуро. Поглядел на свой кулак и добавил: – Я правда старался стукнуть едва-едва…
– Итак, доставьте сьёр Дескарэй в ее покои, – повторила Францони.
Отверженцы послушно кивнули. И, подобрав новоиспеченного мушкетера королевы, без особых церемоний взвалили на носилки – вместе с имуществом.
– Сколько там еще соискателей? – спросил Сестуро.
– Дюжина, – ответила Францони. Она провожала глазами носилки с Агнес. – Перспективных, похоже, ни одного. Но эта Дескарэй… вот из кого получится отменная фехтовальщица!

7

Университет Бельхоллы включал не один десяток строений, двориков и садов на левом берегу реки Лейре. Когда-то давно он представлял собой едва ли не отдельный городок: кругом возделанные поля, к северу город… и попасть туда можно было только на лодке. За столетия над рекой выгнулись мосты, а город раздвинул границы. Теперь Бельхоллу со всех сторон охватывали его защитные стены.
Среди многих университетских зданий наибольшей известностью пользовалась Ротонда. Ее огромный купол из стекла и меди, выстроенный с немалой ангельской помощью, хорошо просматривался за многие мили. Под куполом располагалась ведущая иконотворческая мастерская Саранса, а может, и всего известного мира. Дневной свет, проникавший сквозь широкие панели окон, заливал тесные круги рабочих столов, расходившиеся от центра к дальним стенам, – в общей сложности четыреста мест. Внешние круги занимали студенты. Чем ближе к середине, тем выгодней было освещение. Там трудились если не гениальные, то, по крайней мере, старшие мастера.
В самом центре Ротонды, прямо под маковкой стошестнадцатифутового купола, стоял верстак, называвшийся Пробирным. Здесь ученики предъявляли свои выпускные работы в надежде получить ранг магистра. Стать магистром Бельхоллы означало признание в качестве ангельского мага первого ранга.
Иногда великие и просто добрые университетские мастера собирались вокруг Пробирного верстака для другой цели, и тогда студенты за внешними столами смотрели на них с благоговением, порой же – со смесью скепсиса и негодования.
Сегодня студенты отсутствовали. Ротонду закрыли, у каждого входа стояли на страже прокторы-надзиратели, а возле Пробирного верстака собралось шесть человек. Сама ректор, двое из четырех прокураторов, ученый проректор и университетский епископ. Шестой была жизнерадостная с виду невысокая девушка с кожей глубокого коричневого тона и темными задумчивыми глазами, в синем студенческом балахоне поверх чего-то похожего на кожаное одеяние конюха – редкое зрелище для Ротонды. Она держала в руке угольную палочку для рисования, а на столе перед ней лежали острый нож, каким пользуются создатели икон, и жесткий пергаментный лист, а также раскрытая книга – первый из пяти томов иллюстрированного ангелария «Обитатели небес» Марсью – основополагающего справочника иконотворцев.
– Ты не знаешь этого ангела? – спросила ректор. Это была суровая дама лет шестидесяти в длинном черном одеянии с шафрановой каймой, как и требовало ее положение. К платью было приколото с полдюжины иконных брошей.
Слово «знаешь», употребленное ректором, в данном случае означало установленную связь с ангелом, чью икону маг уже успешно создал либо создавал в настоящий момент. Налаживание этого изначального «знания» часто занимало дни, недели… а то и месяцы и даже годы, когда дело касалось могущественных небожителей. Постижение ангела представляло собой хорошо известный процесс, не терпевший поторапливания.
По крайней мере, так всегда внушалось большинству ангельских магов.
– Не знаю, ваша милость, – отвечала девушка.
Ее звали Доротея Имзель, ей едва исполнилось восемнадцать, и она была в Ротонде студенткой первого курса. Правда, успела поучиться в менее значительном университете Трамерейна… и не просто поучиться, а выпуститься всего-то в шестнадцать, что являлось совершенно неслыханным делом. Вот потому-то она и стояла сейчас здесь, в сердце Ротонды, в окружении светил Бельхоллы: всему виной был талант (некоторые утверждали – всего лишь фокус), продемонстрированный в Трамерейне и ныне подвергавшийся испытанию.
– Я открыл книгу не глядя, пролистнул страницы и выбрал случайный разворот, – сказал ученый проректор. Он тоже был облачен в черную официальную мантию, лишь отороченную не золотом, а дорогим мехом; икона же на виду имелась всего одна – небольшая камея, вделанная в эфес его кинжала, различимого в боковом разрезе мантии. – На момент выбора студентки Имзель здесь не было, то есть она никоим образом не могла вмешаться в процесс. И я не чувствую ангельских присутствий никакого рода.
Остальные разглядывали разворот. Всю левую страницу занимало изображение серафима: человеческий облик, пестрая черно-синяя кожа, узнаваемые шесть крылышек и нимб, вместо золотого света сотканный из алых языков пламени, переплетенных наподобие лаврового венка. На правой странице теснился печатный текст с рукотворными украшениями сусальным золотом и кошенилью, оттенявшими в основном имя ангела и заглавную буквицу описания.
Ангела звали Камизиэль, и она ведала гневом. В основном ее призывали для усмирения беспорядков или отдельных разошедшихся буянов, способных дойти до убийства. Реже – чтобы вытащить впавшего в меланхолию человека из бездны уныния.
– Очень хорошо, – сказала ректор. – Итак, серафим… Если преуспеешь, цена окажется не столь высока. Присту…
Договорить слово «приступай» ректор не успела – возле главного входа поднялся шум. Прокторы пытались не пустить кого-то внутрь, но когда узнали пришедшую – расступились и пропустили ее.
Доротея оглянулась через плечо… и ее спокойное сосредоточение впервые оказалось поколеблено. Когда главы университета заинтересовались ее необычным талантом и потребовали демонстрацию, она не слишком разволновалась. Только удивилась – и откуда прознали? – а беспокоиться не беспокоилась. Это была всего лишь ее способность, которой сама она никогда большого значения не придавала, не считая, будто отличается от других чем-то интересным или особенным. Правда, один из ее прежних учителей советовал ей не слишком распространяться по поводу необычного дара, равно как и о других вещах, которые она могла делать… Так она большей частью и поступала. Не сказать чтобы из осторожности или страха, просто она не обращала особого внимания на свои способности и порой вообще о них забывала.
Доротея всего лишь хотела рисовать и делать иконы. Конкретное применение ангельской магии и в целом вызов ангелов ее не слишком интересовали. Ей просто нравилось создавать образа. Трамерейн, а ныне Бельхолла казались девушке едва ли не раем: здесь она могла день-деньской изучать чужое иконотворчество и заниматься своим. Ей даже не приходилось готовить еду или стирать – она могла полностью посвятить себя искусству.
Лишь теперь Доротея с запозданием осознавала, что столь благословенное существование могло оказаться под угрозой – как раз из-за их интереса к тому странному таланту… а они еще не знали об остальных! И университетская верхушка – еще полбеды. Женщина, приближавшаяся по проходу между столами, представляла собой персону совсем иного порядка. Даже звон ее шпор и покачивание рапиры в ножнах на левом бедре, казалось, источали угрозу.
Она была очень рослая, темные волосы покрывала широкополая шляпа с красным пером. Лицо хранило суровое выражение, взгляд источал холодность. Со лба до челюсти пролег длинный шрам, тянувшийся через глаз: без ангельского вмешательства женщина определенно лишилась бы левого глаза и носила бы повязку. Кожа у нее имела цвет темного золота, шрам представлял собой тонкую белую линию. Словно кто-то рассек бронзовую грушу, а потом сложил вместе в бездарной попытке спрятать разрез.
Хотя опасная дама не была облачена в накидку поборницы кардинала с изображением девятичастных крыльев Архангела, ее приверженность достаточно обозначали пурпурный оттенок куртки и значок на шляпной ленте: золотые архангельские крылья и над ними митра в короне – эмблема кардинала Саранса. Высокому рангу отвечал золотой шарф через плечо, а квалификации как ангельского мага – множество иконных колец. Это уже не говоря про образа в виде брошей и поясных блях, частично перекрытых шарфом.
По мере того как женщина подходила, Доротея ощущала дрожь и трепет двух своих маленьких, слабых икон – точно как и в присутствии икон ректора. У нее имелись всего лишь образа Драмиэля и Хорсинаэля – двух серафимов весьма ограниченного могущества. Первый в какой-то мере очищал кровь, что, кстати, неплохо убирало похмелье. Второй ведал связью между жидким и твердым: создатели икон часто взывали к нему, ускоряя подсушивание шпаклевки.
Маленькие серафимы затрепетали бы перед любым иным ангелом, но Доротея сразу заподозрила, что новоприбывшая служительница кардинала имела при себе иконы Сил, а то и Князей. И, стало быть, вполне могла оказаться куда моложе примерно тридцати лет, на которые намекала ее внешность. Могучие ангелы, чьей силой она распоряжалась, вызывали преждевременное старение.
Доротея никогда прежде не видела эту женщину, но в том, кто она такая, никаких сомнений не оставалось. Многие студенты Бельхоллы либо почитали, либо демонизировали ее – все зависело от их амбиций и политических пристрастий.
Ее фамилия была Рошфор. Звание – капитан поборников кардинала Дюплесси.
– Надеюсь, я не опоздала, – сказала Рошфор, снимая шляпу и раскланиваясь с ректором.
– Нет, – коротко ответила та, в то время как остальные отдали поклоны. – Впрочем, в зависимости от того, зачем вы здесь, капитан. Кардинал требует меня к себе?
Рошфор надела и расправила шляпу.
– Никак нет, мадам ректор, – проговорила она. – Я, как и вы, пришла посмотреть на занятный фокус новой иконщицы. Ты же, как я понимаю, Доротея Имзель? Из университета Трамерейна, а до того училась в Даррозе? Мать – Джения Имзель, отец официально неизвестен, неофициально же всей провинции известен как Дестранж, граф Даррозы?
– Именно так, сьёр, – снова поклонилась Доротея. – Все верно до последнего слова.
– Твоя мать известна как создательница икон высшего класса, – сказала Рошфор. Говорила она холодно, отчего слова звучали как комплименты, тон же – наоборот. Что и подтвердила следующая фраза: – А вот отец – отнюдь.
Доротея нахмурилась: это что, оскорбление? Да, ее титулованный отец не являлся уважаемым человеком. Его в лучшем случае считали веселым и смазливым идиотом. Даже сама Доротея и ее единоутробные братья и сестры полагали именно так. А мать в ответ на вопросы, как же она умудрилась родить от Дестранжа, лишь посмеивалась: сама, мол, в толк не возьму. У нее вправду имелась слабость к не слишком умным красавчикам, другое дело, что не от всех она детей заводила… да и вообще ни с кем надолго не оставалась.
– Прошу, студентка Имзель, продолжай, – сказала ректор. В стенах ее собственного университета никто не лишит ее почвы под ногами. Даже правая рука кардинала.
– Я постараюсь, сьёр, – пожала плечами Доротея, невольно припоминая старого учителя и его предостережение. – У меня… у меня не всякий раз получается.
– Начинай, – приказала ректор.
Кивнув, Доротея уставилась на картинку, слегка расфокусировав взгляд и как бы вбирая изображение все целиком – не столько видимый образ, сколько ощущение от него, – и одновременно начала мысленно произносить имя ангела. Особым, лично придуманным образом: так, будто его звал кто-то другой, она же лишь повторяла сказанное воображаемым невидимкой. Звучало в какой-то мере безумно, иные посоветовали бы ей в самом деле не спятить, но на самом деле это был лишь технический, сознательно осуществляемый прием. Он никогда не запускался без конкретного мысленного приказа. И не работал без видимого изображения.
«Камизиэль… Камизиэль… Камизиэль…»
Постепенно рядом с ней начались ангельские проявления. Легкий шелест шести крыл, теплый, щекотный ветерок на лице… Остальные тоже это почувствовали. Последовал быстрый обмен взглядами. Кто-то был впечатлен. Кто-то встревожился.
Доротея постаралась не показать, что может не только слышать и чувствовать, но и напрямую видеть  явившегося ангела. Ибо давно уяснила: это свойство считается весьма необычным, а значит, лучше держать его при себе. Ее рука пришла в движение, девушка начала рисовать. Уголек летал над бумагой, и его тихий шорох был единственным звуком, нарушавшим полную тишину. Ангельское присутствие было очевидно для всех – а ведь Доротея не касалась икон!
Присутствие росло и усиливалось, впрочем не достигая полного проявления. Набросок приобретал узнаваемые черты Камизиэли, какой та была изображена в книге. Доротея видела нечто совершенно иное, но это никого не касалось.
Бросив уголек, она схватила ножик и сделала крохотный прокол на тыльной стороне кисти, уже пестревшей множеством белых маленьких шрамов от предыдущих уколов. Показалась кровь. Доротея вооружилась тонкой кистью и с той же быстротой, с какой водила угольком, повторила рисунок собственной кровью, напитывая черные линии красным.
Кровь была необходима для закрепления иконы.
Все время, пока длилась работа, Доротея мысленно выкрикивала имя ангела.
«Камизиэль! Камизиэль! Камизиэль! Камизиэль!»
Захлопало множество крыльев, донесся звук арфы: прежде чем удалиться, Камизиэль выражала свое одобрение. Икона, сработанная наспех и куда грубее, чем полагалось, была признана успешной, и ангел собирался ей отзываться.
Доротея осела на пол, хватая ртом воздух. Она зажимала прокол большим пальцем, чтобы остановить кровь. Подняв глаза, девушка увидела, как все разглядывали ее работу… и все хмурились. Особенно Рошфор. Лоб капитана собрался морщинами, и только шрам оставался неподвижным.
– У меня приказ от ее высокопреосвященства. Если студентка Имзель делом подтвердит свой… талант, ради ее собственной безопасности она должна быть препровождена в Звездную Крепость.
И капитан вытащила из рукава тугой пергаментный свиток, чтобы вручить его ректору. Та, развернув, быстро прочла.
– Мне жаль, – сказала она, передавая документ Доротее. – Это полностью подтвержденное и заверенное письмо о заключении под стражу.
– Куда?.. – спросила Доротея.
– Ты станешь гостьей ее высокопреосвященства, – сказала Рошфор.
– Я не понимаю, – сказала Доротея. Кое-как поднявшись на ноги, она оперлась о верстак. Перед глазами все плыло. – Это лишь прием, который чаще всего не срабатывает… мне только в четвертый… то есть в пятый раз удалось… Какое отношение странности иконотворцев имеют к кардиналу?
– Видно, ты плохо учила историю, даже историю своего ремесла, – сказала Рошфор. И указала рукой в пурпурной перчатке в направлении главного входа. – Нас ждет экипаж.
– Но моя работа… мои кисти, инструменты… книги, одежда…
– Все необходимое будет тебе предоставлено, – сказала Рошфор. – Идем. У меня еще других дел полно.
– Что вы имеете в виду – историю не учила? – спросила Доротея.
Отлепившись от стола, она сделала несколько неуверенных шагов к двери. Рошфор не ответила, шагая прочь, – лишь ножны постукивали да шпоры звенели. Доротея с мольбой оглянулась на руководство университета.
Все, кроме ректора, отводили глаза.
– Ты не первая, кто продемонстрировал такую… э-э-э… способность, – сказала ректор. Помедлила и добавила: – Те, кто обладал ею в прошлом, не всегда… пользовались ею разумно. Иногда же она означала наличие еще иных возможностей… также нежелательных к использованию. Впрочем, я уверена, что с тобой, дитя, все будет в порядке и со временем ты к нам вернешься.
Прозвучало это так, словно она старалась сама себя убедить. И Доротея ни на миг ей не поверила. Кивнув, она пошла дальше, сосредотачиваясь на том, чтобы не упасть при очередном шаге. Создание грубой иконы, по обыкновению, вымотало ее, и все же она не могла не обдумывать столь странную перемену своих жизненных перспектив. В частности, что же теперь станет с ее разными начатыми, но еще не законченными иконами? У нее лежало в работе несколько собственных икон, а еще она соученикам помогала… Что теперь с ними будет?
– Шевелись, милочка! Поживей! – окликнула с порога Рошфор.
Прокторы держали створки раскрытыми, и Доротея видела других людей, ждавших снаружи. У всех были пурпурные накидки и такие же шляпы с красными перьями. Блестели эфесы рапир, серебряная насечка на пистолетах… Кажется, снаружи дожидался целых отряд поборников, несколько десятков человек.
Усталым шагом, спотыкаясь, Доротея достигла двери. Как только она вышла наружу, моргая на солнечный свет, прокторы захлопнули окованные дубовые двери у нее за спиной, как бы подтверждая изгнание, делая его окончательным.
Поборники схватили ее за руки. Кто-то сорвал с ее платья иконную брошь, стащил с пальца икону Хабрилиэля, вынул из ножен поясной ножичек. Все оказалось сделано очень ловко и быстро, без насилия, но весьма устрашающе.
– Это всего лишь предосторожность, – сказала Рошфор, не глядя, впрочем, на Доротею.
Холодный взор капитана ощупывал толпу студентов, ученых, университетской прислуги и разных зевак, болтавшихся на южной стороне широкого бульвара, что вел от Ротонды к мосту Деррико. Всем им, конечно, требовалось знать, что привело сюда не только поборников кардинала, но и одну из карет ее высокопреосвященства – алую, на желтых колесах, запряженную шестеркой серых коней в пурпурной сбруе. И это не говоря уже про саму Рошфор!
Среди сплошной синевы школярских балахонов и более тусклых нарядов служащей братии серым пятном выделялась четверка отверженцев. Эти стояли отдельно, потому что никто не хотел тереться с ними вплотную. Немного странно было видеть их стоящими в праздности. Обычно они спешили туда и сюда, потому что черная работа не переводилась.
Доротея узнала всех четверых. Отточенный глаз художницы выделил знакомые черты даже под капюшонами, даже под полумаской, надетой одним из них для сокрытия какого-то уродства. Эти самые отверженцы всю неделю стригли кусты у нее под окошком, определенно не стараясь завершить дело как можно скорей. Теперь вот вышли сюда. И, хотя на бульваре и вообще кругом Ротонды кустов не имелось, все четверо так и держали в руках длинные садовые резаки.
Еще один поборник, стоявший и наблюдавший вместе с Рошфор, заметил взгляд капитана, устремленный на отверженцев. Повинуясь едва заметному жесту начальницы, он двинулся в сторону садовников, кладя руку на меч. Но не успел он сделать и трех шагов, как они подались прочь. Торопливо зашагали, затем откровенно побежали, виляя между студентами и возмущенными магистрами. Они стремились к переулку между сторожкой колледжа Святого Антония и университетской конюшней.
– Именем кардинала, стоять! – проревел поборник, выхватывая длинноствольный пистолет. Стрелять, однако, не решился – отверженцы слишком глубоко проникли в толпу. Еще несколько секунд, и они пропали из виду.
– Возьмем их, сьёр? – с готовностью предложил поборник. – Послать всадников в задние дворы Святого Антония.
– Нет, – сказала Рошфор. – Просто предупреди ученого проректора, что здесь бродят приспешники Ночного Короля. Без сомнения, кражу готовят… Та длинная, в надвинутом капюшоне, – почти наверняка Гризельда, смотрящая за попрошайками и карманниками на площади Демартена. Передай Дебепревалю и другим лейтенантам стражи: арестовать ее, как только появится. И мне доложить немедленно!
– Слушаюсь, сьёр.
Рошфор вновь занялась Доротеей:
– Идем, карета ждет. Да не трясись так!
– Я не от страха дрожу, – с удивлением ответила девушка. – Это все работа над иконой… Она отнимает больше сил, чем вызов. Правда, лишь временно. Постоянного ущерба, кажется, не причиняет…
Рошфор смотрела на нее, прищурившись.
Доротее было не до того, чтобы мериться с ней взглядами. Она размышляла о воздействии на нее «набросков» – так она называла создание своих эскизных икон. Да, работа порождала разом наваливающуюся усталость, но, кажется, не старила ее, как было свойственно взыванию. Правда, рисовать могущественных ангелов она еще не пыталась. И вообще, судя по всему, с излюбленной техникой придется повременить. Пока не станет действительно необходимо.
– Странная ты, – наконец проговорила Рошфор. – Большинство из тех, кого я препровождаю в Башню или в Звездную Крепость, не просто трясутся…
– Э-э… простите? – спросила Доротея. Занятая своими мыслями, она расслышала лишь что-то про Звездную Крепость.
Она попыталась припомнить все слышанное про городской форт. Когда она только приехала в Лютейс, крепость всплывала в каких-то разговорах, но она все пропустила мимо ушей… Хотя нет, не все. Главное ей все же запомнилось. А именно: арестанты, отправленные в Звездную Крепость, обратно не возвращались.
– Я сказала, что большинство людей, которых я отвожу в Звездную Крепость, и трясутся, и даже более чем, – сказала Рошфор. – Особенно те, кто отправляется в саму Башню.
– А-а, – протянула Доротея. – Оно и понятно. Туда ведь и Делайнс заточили, верно?
Эверил Делайнс находилась в фаворе у королевы, но ее выдали кардиналу как изменницу на жалованье у альбийского короля Этелинга. Которому она продавала частные письма монархини.
– На некоторое время, – ответила Рошфор.
Тут Доротея вспомнила еще кое-какие подробности. В глубоких недрах скалы, на которой зиждилась Башня, в тайной пещере имелась плаха палача. Обрубок древнего дуба, укрепленный ангельской магией до твердости железа. Сколько шей опускалось на эту плаху, ожидая взмаха топора… или меча, если ты принадлежал к знатному роду вроде Делайнс. Поговаривали, правда, будто в последний момент та приподняла голову… и оказалась в итоге не просто обезглавлена – рассечена на множество кусков, потому что палач обозлился и пошел кромсать как попало.
– Все же не понимаю, за что меня арестовывают, – нахмурилась Доротея. – Как-то оно беззаконием отдает…
– Кардинал естественным образом приглядывается ко всем, кто обнаруживает талант вроде твоего, – ответила Рошфор, за локоть направляя Доротею к карете. Хватка была жесткая, грозящая синяками, но Рошфор руку не разжимала. – Тебя задерживают ради твоей же безопасности. Это никоим образом не арест.
– Как ни назови, суть одна, – сказала Доротея, устраиваясь на сиденье. По счастью, там имелись подушки – в отличие от голых досок, на которых она тряслась всю дорогу из Трамерейна до Лютейса. – Очень удобная карета.
Рошфор посмотрела на нее с подозрением: уж не сарказм ли?
– Я тут подумала – я ведь никогда не видела Звездную Крепость вблизи, – добавила Доротея. – Башню, конечно, замечала… издалека. Приехав сюда, я выделила полдня, чтобы места посмотреть. Знаете, такая специальная прогулка для новых студентов. Правда, северней Материнского моста мы не ходили. Видели храм Ашалаэли, дворец королевы, дом короля, городскую тюрьму… запамятовала, как она называется…
– «Бережок», – подсказала Рошфор. Она все не сводила глаз с Доротеи, но смотрела уже не подозрительно, скорее слегка ошеломленно.
– Точно, «Бережок». Я еще подумала – сыро там, наверно…
– Так и есть, – сказала Рошфор. – Правда, большинство узников предпочло бы оказаться там, а не в Башне.
Она хлопнула ладонью по потолку кареты. Мгновением позже колеса зарокотали по мостовой.
Доротея зевнула. «Набросок» дался ей даже тяжелей, чем сперва показалось. Свернувшись калачиком в уголке, она тотчас заснула.
Рошфор лишь головой покачала, словно не веря собственным глазам. Арестантка, направляемая в Башню Звездной Крепости с предписанием посадить под замок, – причем без суда, что, возможно, означает пожизненное заключение! – спит себе сладким сном, будто ей и дела нет до происходящего…

8

– Говоришь, у больничной носильщицы  было при себе что-то вроде… мелкого арбалета? – спросила лейтенант городской стражи – крутая на вид бледнолицая женщина с подозрительным взглядом. Почерневшую кирасу покрывали вмятины, на сине-кремовых штанах и куртке – следы долгой носки. Ее укороченная алебарда стояла прислоненная к стенке, но лейтенант знай постукивала пальцами по древку, словно проверяя для верности, на месте ли оружие.
– Ну да… именно так, – ответил Симеон. – У второго – тесак. А мне они велели бежать. Я выскочил за дверь… оттуда такие вопли раздались… даже не знаю, это тварь визжала или кто-то из них!
– Тварь – это зверолюд из ящика, присланного из Маларчи?
– Да, – ответил Симеон. – По крайней мере, так магистр мне сказал. Лед внутри весь растаял… а эта жуть внутри совсем не мертвая оказалась…
– В комнате не было никакого ящика, – сказала лейтенант. – Никакого чудища, ни больничных носильщиков, ни магистра Делазана. Лишь большая лужа крови на полу… и еще вот это.
Она показала ему две половинки бумажного листа, провозглашавшего сундук собственностью ордена Ашалаэли, не подлежащей вскрытию иначе как прямым повелением принца-епископа Маларчи, чья восковая печать свисала с нижней части бумаги. Сломанную печать покрывали трещины.
– Значит, ты срезал это с ящика? – спросила лейтенант.
– Да, – кивнул Симеон, но тотчас распознал ловушку. – По непосредственному приказу магистра. Я еще спросил, не обратиться ли сперва к служителю Ашалаэли…
– Но все же срезал, не так ли?
– Да, – ответил Симеон. – Как я и говорил, лишь когда магистр…
– Поскольку это единственное преступление, определенно подтверждаемое твоим личным признанием, Симеон МакНил, я тебя арестовываю за надругательство над официальным документом, а также для допроса по поводу возможного убийства магистра Делазана…
– Это с какой еще стати? – взревел Симеон. И выпрямился во весь свой внушительный рост. – Я же рассказал, что там случилось!
Лейтенант отшагнула назад, подхватывая алебарду. Ее сержант стоял рядом, и у него-то алебарда была хотя и без золотых кисточек, зато полноразмерная.
Симеон присмотрелся к длинному ржавому лезвию большой алебарды и плюхнулся назад на скамью. В этой камере – одной из нескольких, предназначенных для содержания буйных пациентов, – они торчали вот уже пять часов. И в течение этого времени дела становились все хуже.
– Дай договорить! – раздраженно сказала лейтенант. – Поскольку ты сознался в проступке против ордена Ашалаэли, решать предстоит храму. Мы передадим тебя поборникам кардинала, вот пусть они и разбираются в твоих бреднях, в том числе и в убийстве либо исчезновении… или что там случилось с магистром Делазаном. Лично у меня нет сомнений, что ты мне тут лепишь наглую ложь, но, по счастью, мне нет нужды в нее и дальше вникать!
Сказав так, она сунула голову в шлем и вышла из камеры. Сержант удалился осторожнее, не спуская глаз с Симеона. Лишь на самом пороге, убедившись, что Симеон по-прежнему вяло сидит на скамье, стражник повернулся к нему спиной и вылетел вон. Дверь бухнула, закрываясь. Лязгнул запор…
Впрочем, через несколько минут дверь снова распахнулась. Симеон привалился к стене и вытянул ноги, всем видом показывая, что не представляет угрозы, невзирая на габариты и рост. Неприятности с поборниками кардинала никому не нужны!
Вошли, однако, отнюдь не кардинальские офицеры. Симеон увидел старого магистра Фокса, декана, занимавшегося в больнице студентами-первокурсниками. Альбиец по рождению, он так давно жил в Сарансе, что его происхождение легко упускалось из виду – за исключением случаев, когда от возбуждения или расстройства он нечаянно переходил на свой родной язык.
Так произошло и сейчас. Фокс пробормотал нечто, чего Симеон не понял. Декан вскидывал и ронял руки, то ли ужасаясь, то ли недоумевая, и дергал свою бороду, длинную, но жидковатую. Сообразив наконец, что происходит, он вернулся к речи Саранса.
– Ты понимаешь, что натворил, МакНил?
– Нет, сьёр, – ответил Симеон. – Я всего лишь повиновался магистру Делазану. Вы же нам все время внушаете: «Слушайтесь магистров, слушайтесь беспрекословно!» Вот я и послушался…
– Не наглей! – рявкнул Фокс. – По твоей милости наш госпиталь оказался в поле зрения кардинала, а нам оно надо? Надо это нам, я тебя спрашиваю?
– Мне тоже не надо, – сказал Симеон. – Но честно, магистр, я не…
– Молчать! – взревел Фокс. – Молчать и слушать! И это я тоже вам каждый день говорю! Слушать!
– Так я слушаю, но…
– Слушай! Внимание кардинала нам ни к чему…
– Это вы уже говорили…
– Ни к чему. И мы не станем его привлекать, потому что начиная с данного момента ты больше не наш студент… Нет, не с данного момента – со вчерашнего дня. Я велю немедленно исправить все записи…
– Но как же так! – возмутился Симеон. – Вы не можете! Я студент! У меня и экземпляр договора есть, и родители все оплатили…
– Ты! Не! Студент! – проревел Фокс. – Ты! Не! Наш! Твоим родителям мы все возвратим. А договор будет расторгнут!
– Не можете вы так поступить, – сказал Симеон. – На то и договор в двух экземплярах, для вас и для меня. И с чего бы вам меня исключать? Поборники кардинала меня оправдают. Я лейтенанту стражи всю правду сказал…
– Из-за тебя одни беды! Ума у тебя на двоих, а у Делазана его вообще не было. Вот разом и избавимся от обоих, так оно спокойней… О чем я тут с тобой рассуждаю, когда за мной поддержка всего конклава магистров? Чтоб ноги твоей в больнице больше не было!
– Я тут под арестом сижу, чурбан старый! – вырвалось у Симеона. – Жду, когда за мной от кардинала приедут!
И встал, полный ярости. Этого хватило, чтобы Фокс отскочил к двери. Там он едва не столкнулся с весьма рослой темноволосой женщиной. На лбу шрам, на руках пурпурные перчатки… Она легко отодвинула Фокса в сторонку. Тот что-то пискнул, открыл рот для резкости… и закрыл, а вместо ругани отвесил неуклюжий поклон.
Симеон тоже поклонился. И самой даме, и ее пурпурной форме с золотым шарфом и эмблемой на алой шляпе. Наверняка это высокопоставленный офицер кардинала. И вид у нее грозный. Достаточно посмотреть, как поглаживают рукоять шпаги длинные пальцы, затянутые в алую кожаную перчатку и унизанные кольцами с камеями икон. Симеон нимало не усомнился: если что, длинный клинок будет выхвачен мгновенно – и тотчас воткнется в чье-нибудь сердце. Не говоря уже о паре пистолетов с серебряной насечкой, торчавших за поясом, и всех этих иконах…
– Это вы, капитан Рошфор, – снова кланяясь, сказал Фокс. – Я доктор-магистр Фокс, и я вас заверяю, что сей молодой человек отнюдь, отнюдь, отнюдь не является нашим студентом. Что бы он ни натворил, пусть отвечает сам за себя! Мы решительно ни при чем!
– Мне уже сообщили, – ответила Рошфор. – Однако это утверждение опровергается тем фактом, что он является  студентом, магистр. Ее высокопреосвященство стремится выяснить правду, а не позабавиться вашими выдумками. Мы желаем, чтобы этот юноша проследовал с нами и изложил свою версию событий, а мы все проверим. И если мы убедимся, что он сказал правду, а я сильно подозреваю, что так оно и окажется… что тогда?
– Что? – воскликнул Фокс. – Вся эта чушь про зверолюда и больничных носильщиков с арбалетами… которых никто не нашел, только Делазан вот пропал… По-вашему, это правда?
– Скверно подтертые следы на полу… как там его… старого хранилища представляют собой смесь особой зольной крови чудовища и большой доли человеческой крови, вероятно исторгнутой из несомненно мертвого и, похоже, не сильно оплакиваемого Делазана, – сказала Рошфор. – Она приподняла руку в перчатке, рассматривая одно из иконных колец и более не глядя на Фокса. – Я-то думала, что в больнице, битком набитой докторами-магистрами, это непременно заметят…
Фокс издавал невнятные горловые руки, его губы дрожали.
Рошфор повернулась к Симеону:
– Идемте, доктор Симеон МакНил. Нам предстоит во всем разобраться, но, полагаю, не далее как завтра к утру вы счастливо вернетесь… ни малейшего ущерба не претерпев.
– Я в этом и не сомневался, – покривил душой Симеон.
Он одернул длинный балахон, вскинул подбородок и последовал за Рошфор вон из камеры. Фокс молча открывал и закрывал рот, не в состоянии высказать все, что ему наверняка хотелось.
У главного входа в больницу дожидалось несколько поборников, но на широкую улицу Королевы Рошфор не пошла. Вместо этого она повела Симеона вдоль больничной стены по дорожке, что спускалась к реке. Поборники последовали за ними.
– Мы разве не к кардиналу во дворец? – спросил Симеон. Дворец, кстати сказать, находился недалеко. Минут двадцать быстрым шагом, если улицы не слишком запружены.
– Нет, – сказала Рошфор. – Нам в Звездную Крепость.
– Ого, – пробормотал Симеон, и в животе вдруг возникла сосущая пустота.
– На самом деле все так, как я и сказала, – добавила Рошфор. – Твоя история выглядит вполне правдоподобной, если учесть все, что нам известно о Делазане и его игорных долгах. Убить его, используя зверолюда, – дело весьма необычное, хотя, прямо скажем, не то чтобы совсем небывалое. Обычно в ящик запихивают отверженца, заставляют какого-нибудь ангела воздействовать на него… это возможно, хотя и достаточно трудно… и далее надеются, что в сундуке окажется чудище, а не кучка золы. Дело непростое, дорогостоящее и получается далеко не с первой попытки… но временами благотворное. Слухи уже распространились по местам, где обычно проводил время Делазан… Уверена, множество давних долгов оказалось незамедлительно выплачено. Еще понять бы, какую роль сыграли Ночные Трудяги, переодевшиеся носильщиками… и зачем им понадобилось тебя спасать… Быть может, Делазана сговорились убить сразу двое кредиторов? Один по-простому, другой заумным способом… вот и спелись между собой?
Еще несколько минут они шли молча. Потом свернули с дорожки к больничной пристани – довольно расшатанному деревянному пирсу, выдававшемуся в воды Лейре. Возле него стояла на воде одна из баржей кардинала – длинное, тяжелое судно. По каждому борту сидели двенадцать гребцов в алой одежде. Двое поборников дожидались на пирсе, присматривая за движением судов по реке, и еще двое – на барже.
С ними там, как сразу понял Симеон, находилась заключенная. Рослая бледная женщина с некрасивыми пятнами солнечных ожогов по всему лицу. Одетая в бесформенную серую блузу отверженки и уже закованная по рукам и ногам в кандалы. Она тихо сидела на банке и даже головы не повернула, когда Симеон поднялся на борт. Женщина неудержимо притягивала внимание Симеона, особенно цепи, заставлявшие его остро осознавать свое собственное положение. Выглядела она лет на десять старше студента. Чем занималась прежде, в чем ее обвиняли? Оставалось только строить догадки…
– Сядь на другую банку, – распорядилась Рошфор. – Позади заключенной.
При этих словах женщина подняла голову, но не произнесла ни слова.
– Ты – не заключенный, – добавила Рошфор, обращаясь к Симеону. – Просто ценный свидетель. Мы лишь убедимся в истинности твоих показаний, воззвав к Ларквиниэлю либо Переастору. – Она перевела взгляд на узницу, и ее лицо изменилось. Шрам у глаза натянулся, губы скривились. – В отличие от этой отверженки, мягкому допросу не подлежащей… Тебя, Гризельда, ждет каленое железо!
Внезапная угроза, а пуще того упоминание пытки заставили Симеона содрогнуться. Его – но не отверженку: та лишь продолжала угрюмо смотреть на капитана. Рошфор нахмурилась и махнула команде:
– Отчаливаем!
Весла окунулись в воду. Баржа тяжеловесно отвалила от причала, поворачивая направо. Звездная Крепость располагалась выше по течению, вода в реке стояла низко в ожидании осенних дождей, но течение оставалось по-прежнему сильным. Двадцать четыре алые спины размеренно наклонялись и выпрямлялись, длинные весла взлетали в идеальном согласии…
Если бы они еще двигались не в Звездную Крепость, а куда-нибудь в более приятное место, а баржа не принадлежала кардиналу, Симеон получил бы массу удовольствия от послеполуденного плавания по реке. Ему было чуточку жарко в плотном докторском балахоне, но солнечный свет на лице все равно радовал. Все последние месяцы Симеон столько времени проводил в четырех больничных стенах, что успел позабыть, какая это благодать – чистый воздух, теплое солнышко…
Впереди лежал каменистый остров Трех Елей (собственно деревья давно были срублены), который соединялся с берегами посредством сразу двух мостов: Материнского и Дочернего. Шесть пролетов с северной стороны и три с южной. Баржа слегка приняла влево, целясь под самую широкую арку Материнского, наилучшим образом подходившую для крупного судна.
Симеон с интересом наблюдал за маневрами. Прежде он несколько раз попадал к реке, но лишь переправлялся с левого берега на правый, когда мост Королевы – ближайший к госпиталю – бывал слишком запружен и пол-ливра на лодочника уже не казались излишней тратой.
Материнский мост был выстроен из крупных блоков белого камня, его арки достигали по меньшей мере сорока футов в ширину и вздымались над нынешним уровнем Лейре футов на двадцать. При строительстве наверняка использовали помощь ангела, даже, возможно, не одного: точность, с которой были уложены громадные блоки, попросту поражала.
Посередине Материнского моста возвышалась статуя Ашалаэли. Архангел представала в знакомом облике классически одетой аристократки. Завернувшись в крылья, она держала на руках ребенка, символизировавшего народ Саранса.
С тех пор как здесь установили изваяние, миновал не один век, и дождь с ветром изрядно потрудились над ним. Симеон присмотрелся: ручки младенца стали подозрительно похожи на лапы, а лицо Ашалаэли превратилось в гладкий овал, утратив когда-то высеченные черты. Странно, что за статуей так плохо следили. Ее давно следовало заменить.
Пока Симеон размышлял, уместно ли будет спросить об этом Рошфор, или она может усмотреть в его словах нападки на святое, его взгляду предстала некая фигура в плаще с капюшоном, отделившаяся от густой толпы на мосту. Человек свесился через каменные резные перила, наводя на баржу длинный пистолет. Симеону показалось, будто незнакомец целил прямо в него!
Рошфор тоже заметила неизвестного. У нее в руке будто сам собой оказался один из ее парных пистолетов, украшенных серебром. Симеон съежился от двойного гулкого грохота и поспешно зажмурился: ему в лицо полетела туча едкого порохового дыма. Спустя несколько мгновений последовали еще выстрелы – это другие поборники открыли огонь. Последовали крики в непроглядной завесе белого дыма… Все звуки перекрывал голос Рошфор – она приказывала рулевой править к берегу.
Не почувствовав боли, Симеон осторожно приоткрыл глаза. Он оказался невредим. Оглядевшись в поредевшем дыму, он увидел Рошфор: капитан стояла на корме, держась за иконное кольцо и что-то шепча. Секундой позже веяние воздуха обозначило взмах ангельских крыл. Донесся звук арфовой струны…
– Осторожнее, капитан! – прокричал кто-то из поборников. – В нас стрелял отверженец!
– Пеластриэль лишь наблюдает и следует, – спокойно ответствовала Рошфор. – Я уверена, что подстрелила негодницу, она убегает… Возьми Дюбуа и Депернона, добавь постовых стражей с северного конца моста… Пеластриэль отведет вас к злодейке. Хочу, чтобы ее взяли живой!
Баржа содрогнулась всем корпусом, ударившись в берег. Гребцы выскакивали на деревянную набережную, чтобы удержать баржу на месте. Трое поборников без промедления кинулись ловить покушавшуюся.
Симеон озирался, протирая глаза. Сперва ему показалось, что пули ни в кого на барже не попали. Потом он увидел отверженку. Та лежала на дне баржи, и серая рубаха потемнела от крови…
Симеон живо перевернул женщину, ища рану. Пуля угодила ей в правую руку под самым плечом, причинив весьма скверную рану. Симеон оторвал от рубашки рукав, заметил пульсирующую струю артериальной крови и попытался большими пальцами пережать поврежденный сосуд… Бесполезно. Рана оказалась слишком широкой, женщина уже потеряла много крови, а у Симеона не имелось под рукой инструментов, необходимых для перевязки артерии. Он никак не мог предотвратить смертельную кровопотерю.
Вот разве что…
– Икона Бехераэля! Есть у кого-нибудь икона Бехераэля?
Этот ангел славился как замыкатель путей. Если он запирал дверь, ее не удавалось выломать – разве что посредством вызова более могущественного ангела, имевшего аналогичные свойства (Бехераэль был, в конце концов, всего лишь серафимом). А еще он умел заделывать течи в трубах, будь они из меди или свинца. Что ему разорванную жилу починить?
Никто из поборников не обратил ни малейшего внимания на крик Симеона.
– Кто-нибудь! Дайте икону Бехераэля!
Рошфор все смотрела на мост, не отрывая пальцев от иконы Пеластриэля, следовавшего за преступницей. Она крикнула Симеону:
– Не глупи, парень! Это отверженка! Просто не давай ей умереть!
Симеон потряс головой, не в силах поверить, что чуть не допустил худшую из ошибок. Найдись икона, он тотчас вызвал бы Бехераэля… и прямо на барже возник бы зверолюд. Или отверженка немедленно умерла бы от зольнокровия.
Это я просто отверженцев лечить не привык, сказал он себе. И конечно, потрясение сказалось: стрельба, крики, кровь струями… Ему не раз приходилось исцелять от ран, нанесенных пулями и клинками, но это были всего лишь последствия схваток. Никого еще не ранили прямо у него на глазах.
Он попытался одной рукой удержать артерию, другой сооружая подобие жгута ближе к плечу… Все без толку! Оторванный рукав плохо подходил для закрутки, а рана, как он теперь видел, тянулась к самой подмышке. А там уже легкие и сердце.
Отверженка, задыхаясь, пыталась что-то сказать. Симеон наклонился вплотную, только чтобы разобрать:
– Истара!
Спустя считаные мгновения она вздрогнула и умерла. На ее лице застыла гримаса невыразимого торжества.
Симеон со вздохом откинулся спиной к банке. Он и прежде терял пациентов, но вот таким образом – никогда. Эх, был бы у него с собой хирургический чемоданчик! Он бы и без ангельской помощи кое-что сделать сумел…
Рошфор внезапно выругалась, и красные каблуки ее сапог затопали по палубе. Симеон разобрал дуновение крыльев – это вернулся Пеластриэль. Ангел был незнаком Симеону, юноша мог лишь предположить, что его или ее сферой деятельности являлось наблюдение и выслеживание.
– Проклятье!.. Я же сказала – живой брать!
Полная ярости, она подлетела к Симеону и хмуро уставилась на безобразные окровавленные останки, только что бывшие живым человеком.
– Отверженцы повсюду! Вот за что мне от них последнее время житья нет?
– Я сделал что мог, сьёр, – сказал Симеон, указывая рукой. – Но вы же видите…
Рошфор свирепо сверкнула на него глазами. Вертикальный шрам на лице стал выпуклой ярко-белой чертой.
– Не нравится мне, когда предназначенные для допроса умирают прежде, чем я услышу ответы, – произнесла она голосом, полным угрозы. – Запомни на будущее, доктор !
Симеон промолчал. Это совершенно не походило на дружелюбную женщину-офицера, заверявшую его, что он ни в коем случае не пострадает. Юноша попытался стать как можно меньше и незаметнее. Подобравшись к борту, он устроился между двумя гребцами и перегнулся через борт – отмыть в речной воде руки, перемазанные кровью.
– Выкиньте это за борт, – распорядилась Рошфор, указывая на тело ближайшим гребцам. – И вперед, в Звездную Крепость.
– Дюбуа с остальными станем ждать? – безразлично осведомилась рулевая. Казалось, гнев Рошфор ее не особенно впечатлил, но Симеон заметил: голос рулевой оставался ровным, но глаз с грозного капитана она не сводила. Так смотрят на хорошо знакомую, но способную стать крайне опасной собаку.
– Пешком доберутся, – сказала Рошфор. – Пусть по дороге придумают оправдания за то, что не выполнили приказ!
Симеон торопливо домывал руки, сожалея, что ему не удалось спасти жизнь отверженки. Не только ради нее, но и ради самого себя…

9

После того как Агнес доставили обратно в «Голову грифона», она, конечно, не напилась. И в кости играть не отправилась. Она лишь забылась беспокойным сном, от которого ее пробудил доктор-магистр. Он осмотрел ее голову и сказал, что синяк уже сходит и вообще она поправляется на удивление быстро. Даже ангельского вмешательства не понадобилось. Ей следовало лишь хорошенько отдохнуть, заправившись глоточком-другим средства для укрепления сил, которое доктор налил из стеклянной черной бутылочки.
Когда Агнес вновь открыла глаза, стоял белый день, и час шел не ранний. Головная боль бесследно исчезла, сменившись радостным возбуждением голодной рыбешки, заметившей червячка на крючке. Агнес выпрыгнула из постели, чтобы умыться, одеться, быстро позавтракать малоаппетитной овсянкой из общего котла, вооружиться шпагой, двумя пистолетами, всунуть по кинжалу в каждый сапог – и вальяжной походкой выйти на улицу. Прохожие раздавались в стороны, уступая дорогу столь явно бравой и опасной девице, спешившей Полумесяцем к пирсу Королевы – там она собиралась взять лодку и переправиться в Звездную Крепость.
– Тебе куда? К бастиону королевы Ансгарды или к бастиону королевы Софии? – спросила перевозчица. Она мощно галанила единственным веслом на корме, только серые тряпки хлестали по мускулистым рукам. Естественно, лодочница была отверженкой: кто бы еще позарился на подобный заработок у реки?
– Туда, где мушкетеры, – коротко уточнила Агнес, ибо правильного ответа не знала. Ей было только известно, что каждым из пяти бастионов и пяти равелинов – внешних вспомогательных укреплений – ведало отдельное подразделение войск королевы, а кардинальские поборники размещались в старой башне-тюрьме. Вот и все.
– Стало быть, к Ансгарде гребем, – проворчала перевозчица. – Только учти, без пароля никто мне тебя на берег выпустить не дозволит.
– Я мушкетер, – холодно отрезала Агнес.
Отверженка лишь фыркнула, многозначительно рассматривая довольно-таки провинциальный наряд пассажирки. Оленья кожа и прочная ткань грязновато-бурых тонов… Вслух, правда, комментировать она не решилась: гардероб Агнес дополняло явно ухоженное оружие, а это говорило о многом.
Со своей стороны, Агнес уже не в первый раз нащупала бронзовый жетон, что вручила ей Францони, и с облегчением убедилась: кругляшок находился на месте. Вынув его из кошеля, девушка повертела его в руках, позаботившись, чтобы скрещенные шпаги, увенчанные королевским венцом, – эмблема мушкетеров – не миновали взгляда перевозчицы. Отверженка вновь фыркнула, однако принялась еще усердней грести: возле арок Материнского моста течение достигало особенной силы.
Между тем на мосту что-то происходило; там теснились городские стражники, похожие на стаю кремово-синих птиц. Что именно согнало их туда, оставалось неясным, но не менее двух десятков топталось на одном месте, крича друг на дружку и отгоняя пешеходов к северной стороне.
Прямо впереди лодки, в которой ехала Агнес, виднелась алая с золотом баржа, полная гребцов в форме той же расцветки. Баржа маневрировала против течения, втягиваясь под среднюю арку. На корме стояла офицер поборников кардинала, пребывавшая, судя по золотому шарфу, в немалых чинах. Офицер медленно озиралась, буквально испепеляя все и вся угрожающим взглядом. Агнес приготовилась было поиграть с ней в гляделки, но взор капитана лишь мазнул по ней, не задержавшись. Что бы она там ни высматривала, в лодке Агнес этого не обнаружилось.
Чуть впереди офицера сидел крупный молодой человек в докторском балахоне, цветом почти сливавшемся с его собственной темной кожей. Он полоскал руки в воде, старательно смывая с них… кровь? Агнес уставилась на парня, смутно чувствуя, что уже видела его раньше. Вот он поднял глаза… и наморщил лоб, ни дать ни взять тоже узнавая Агнес. Но тут баржа вошла под мост, и все скрылось в тени.
Лодка перевозчицы замедлила ход, зато баржа рванулась вперед, вздыбливаясь в противоборстве с течением.
– Эй! Наддай-ка! – окликнула Агнес.
– Ни за что не хочу к ней  приближаться! – ответила лодочница, и «к ней» вылетело, как плевок.
– К кому? – спросила Агнес. – К барже?.. А-а, ты про поборницу… Кто она?
Женщина глянула на нее с презрением горожанки, встретившей дурочку из деревни.
– Рошфор, – сказала она. – Капитан поборников. К гадалке не ходи, потащила беднягу молодого доктора в Башню…
– А он кто? – спросила Агнес. – Ты его знаешь?
– Полагаю, студент из больницы, – раздалось в ответ. – В смысле, был студентом… Не вернуться ему, бедолаге, не доучиться.
– Мне он узником не показался, – задумчиво проговорила Агнес. – Сидел не связанный.
– Ей арестантов вязать без надобности, – ответила лодочница. – Она что твоя змея! И со шпагой, и с пистолетом… Ну и с магией тоже. – Плюнула за борт и зловеще добавила: – Я думала, кому ее знать, как не тебе! Она, Рошфор эта, немало мушкетеров поубивала…
Агнес замерла, как охотничья собака, взявшая след:
– Поубивала ? Мушкетеров?
– На дуэлях. И никаких тебе неприятностей с нарушением указов, – сказала перевозчица. – Кардинал ей все с рук спускает. А дерется она всегда до смерти.
Указы о запрещении дуэлей действительно существовали. И старинные, и совсем недавние: последний по времени издала сама королева София Тринадцатая. Однако, насколько было известно Агнес, дуэли вовсю продолжались как дома, в Дескарэе, так и в Лютейсе. Более того, мама предупреждала ее – в достаточно серьезных обстоятельствах вызов должен быть брошен и принят, и плевать на судебные последствия.
«Мушкетер, – сказала она, – попусту свару не затевает. Но если иначе никак – тогда дерись! И побеждай, конечно!»
А поскольку мамины понятия о достаточно веских причинах были довольно расплывчатыми, Агнес морально готовилась биться против кого угодно. И притом часто.
Она коснулась рукояти шпаги и стала замышлять убийство поборников кардинала. Ей было известно о соперничестве мушкетеров королевы, поборников кардинала и гвардии короля, отражавшем политическое напряжение между ветвями власти. Как и о том, что дуэли между первыми, вторыми и третьими, пусть и без лишней огласки, происходили постоянно.
Но насмерть?! Дома Агнес к подобному не привыкла…
Там всегда дрались до первой крови. Конечно, время от времени кто-нибудь погибал, но это были несчастные случаи. В основном дуэлянты отделывались царапинами и легкими ранами. Доктора-магистры легко все это излечивали, разве что дополняя свою работу целительным прикосновением ангела. Случались потери пальцев, другие мелкие неприятности… но и все!
Здесь явно жили по другим правилам.
Вот бы случай подвернулся, размечталась Агнес. Уж она бы преподала этой Рошфор, убийце мушкетеров, хороший урок… чтобы впредь неповадно…

Анри Дюпаллидэн заблудился во внутренних тоннелях огромной скалы, служившей основанием Звездной Крепости. Притом не впервые. Он прожил на новом месте всего два дня, но, казалось, успел посвятить целую вечность блужданиям в каменных подземельях. Попыткам определиться, куда его занесло… выйти в худо-бедно знакомые коридоры…
Сперва ему показалось, что ориентироваться в крепости совсем легко. Он шел по дороге, что вилась кругом равелина Шестого часа, самого южного из передовых укреплений, к длинной дамбе поперек широченного рва, затопляемого при необходимости водами Лейре.
Проверив удостоверение Анри, его пропустили дальше. Вновь остановили на другом конце дамбы, где она упиралась в южные укрепления, соединявшие бастионы королев Беатруды и Луизы, оба под охраной городской стражи.
Из пяти бастионов крепости четыре были названы именами королей и королев минувших времен. Пятый, самый северный, гордо нес имя нынешней монархини (коего имени, правда, она была тринадцатая). Равелины поменьше, помещенные меж бастионов, с внешней стороны широкого рва, назывались согласно позициям циферблата часов.
В общем, все понятно, все ясно. Но стоило Анри миновать ворота, как проход начал забирать вниз, а земляные стены, облицованные кирпичом, сменились гранитом: то грубо прорубленным руками проходчиков, то невозможно гладким от прикосновения ангельского перста.
Собственно, Анри знал, что Звездную Крепость соорудили кругом и поверх гигантского каменного булыжника. В этом монолите с древнейших времен пробивали ходы и что-то строили сверху, особенно в дни прежней империи, хотя от того строительства немногое уцелело.
Кругом кишели рабочие и солдаты, но Анри скоро выяснил: они были не очень-то охочи указывать направление, а если указывали, то неверное. Кажется, страдания новичков являлись для старожилов крепости главнейшей и любимой забавой.
Пришлось полагаться на память. Анри принялся считать шаги, составлять мысленную карту подземелий – и сумел в конце концов выбраться наверх, к обширному открытому пространству в окружении крепостных стен. Это и оказалась главная площадь, она же Циферблат.
Анри знал: здесь должно находиться по крайней мере несколько зданий. Ему ведь рассказывали про казармы поборников, про Новый дворец, на строительстве которого ему предстояло трудиться. В итоге он потратил несколько часов на изучение целого миниатюрного городка, притом весьма разумно устроенного. Здесь имелась продуманная система дорог, отменно вымощенных и оборудованных стоками. Пять кирпичных казарм вокруг огороженного парадного плаца. Лечебница, легко узнаваемая по беленым стенам и множеству окон. Два садика, где плодородный грунт был заключен в деревянную опалубку. Два обширных то ли пруда, то ли водных резервуара. Пять длинных складов для продовольствия и снаряжения. Святыня Ашалаэли, увенчанная великолепнейшим медным шпилем. Таверна, из которой то и дело выходили солдаты, устраиваясь выпить возле пустых бочек… И еще несколько рядов мастерских.
Самое важное место на Циферблате занимали начатки Нового дворца и расположенный рядом парк. Окруженный недостроенной низкой стеной, парк был выполнен по последней моде и походил на стилизованный сельский пейзаж. Здесь имелась образцовая молочная ферма, пастбище для коров, лужок с полевыми цветочками, поле для стрельбы из лука с соломенными тюками-мишенями и яблоневый сад, в котором росли примерно десять из намеченной сотни деревьев. Для остальных были выкопаны ямы. Деревья привозили в кадках и высаживали почти взрослыми. Еще здесь была искусственная каменная горка с пещерой отшельника. И маленькие озера, выложенные гравием, чтобы вода оставалась прозрачной.
Так выглядел частично завершенный парк, посреди которого рос Новый дворец. Во всяком случае, можно было различить нагромождение строительных лесов, путаницу стремянок и несколько подъемных кранов, приводимых в движение работниками-отверженцами, шагавшими внутри огромных колес. Среди этого хаоса просматривался сложный лабиринт стен, большей частью высотой в один-два этажа. Хотя кто-то уже поспешил возвести каминные трубы на полную высоту.
Итак, вот он, Новый дворец, где Анри предстояло работать и жить. Ни одно из его помещений не выглядело готовым принять жильцов, зато кругом пестрело множество палаток, и это внушило юноше смутные подозрения… по счастью, не оправдавшиеся. Часть дворца оказалась уже годной для заселения, и там ему выделили комнату.
Ну, то есть как сказать – комнату… В перспективе помещению предстояло стать денником для одной из лошадей королевы. В этой части конюшни таких же было еще двадцать в ряд, и всюду жили помощники архитектора. Тем не менее здесь имелись узкая кровать, письменный стол, стул и сундук. Пол каждый день посыпали свежей соломой. Этим занимались конюхи-отверженцы: их уже успели нанять, хотя лошадям предстояло занять денники самое раннее через полгода.
Но самое главное, здесь была все же не Башня.
Анри вспоминал об этом постоянно, куда бы ни направлялся. Собственно бастионы достигали сорока футов высоты, стены между ними – по тридцать, но Башня возвышалась на все девяносто, и ее унылая серая кладка резко контрастировала с ржаво-красным кирпичом и почти белым тесаным камнем бастионов и равелинов.
Старая тюрьма. Башня Лютейса.
Она отлично просматривалась все время и отовсюду. Анри старался выкинуть ее из головы, и большей частью ему даже удавалось, потому что его быстренько приставили к делу.
Дютремблэй, зодчая королевы, не нуждалась ни в землемерах, ни в каких-то домашних счетоводах. А вот посыльный ей был действительно нужен – и Анри сделался мальчиком на побегушках. Беда оказалась в том, что Дютремблэй потребовался гонец, способный носиться по всей Звездной Крепости и под ней, по одной веской причине: гарнизоны, занимавшие разные бастионы, были очень независимы и непокорны.
Пока маршруты ограничивались Циферблатом, Анри без проблем прокладывал себе путь. Но вот подземелья представляли собой форменный лабиринт. Извилистые ходы, помещения, лестницы, водоводы, откровенные дыры, трещины и пещеры… в таком количестве, какого Анри раньше и представить себе не мог. А никуда не денешься – куда послали, туда и беги, потому что архитектор посылала сообщения во все места. Дютремблэй продолжала тщетно надеяться, что рабочие и материалы, правильно сведенные вместе, позволят завершить Новый дворец с опозданием всего лишь на два-три года против намеченного.
Мушкетеры королевы шумно и весело господствовали в бастионе королевы Ансгарды и примыкающих равелинах. Поборники кардинала населяли бастион королевы Софии, равелин Второго часа – и Башню. Гвардейцев короля следовало искать в бастионе короля Дениза и равелине Четвертого часа. Городская стража (а она требовалась чаще всего) размещалась в бастионах королев Луизы и Беатруды, а также в равелине Шестого часа.
И повсюду оказались рассеяны артиллеристы Верного королевского отряда. Эти настаивали на древних привилегиях, касавшихся их оружия, равно как и на современных технических причинах, требовавших их присутствия всюду, где они считали нужным находиться.
Главенствующие офицеры всех подразделений сообща принимали решения, касавшиеся Циферблата. Здесь располагались их основные казармы, а еще планировалось их равное участие в продолжающемся строительстве Нового дворца. Оно шло под началом королевского архитектора, однако все знали, что замысел принадлежал кардиналу. Соответственно, Дартаньян, капитан-генерал мушкетеров, Дессар, капитан-генерал гвардейцев короля, Шапелен, представитель-майор городской стражи, и Креон, полковник-техник от артиллерии, – все они хотя и делали вид, что сотрудничают, но на деле не особенно стремились к этому.
Соответственно, Дютремблэй постоянно искала ушлых торговцев, добывала деньги, строительные материалы, подбирала бригады рабочих-отверженцев… в общем, обеспечивала все, что, по идее, должны были поставлять гарнизоны. Каждое утро она раздавала своим посыльным большие пачки записок и отправляла их с «запросами» к офицерам, номинально ответственным за их исполнение. Как правило, офицеров либо не удавалось найти, либо у них оказывались весьма уважительные причины не выполнять того, что требовала от них зодчая.
Непосредственно перед своим последним географическим затруднением Анри битых два часа выслеживал артель каменщиков, нанятых мушкетерами королевы: предполагалось, что те уже неделю трудятся в Новом дворце. Обнаружив их наконец за рубкой камня в сыром и темном погребе глубоко под казармами мушкетеров, Анри позволил себе на мгновение отвлечься от мысленной карты… и безнадежно заблудился на обратном пути.
Теперь он находился в тоннеле, где мог пройти всего один человек, а потолок касался его макушки, так что Анри поневоле сутулился. Тонкая свеча у него в руке почти догорела, расплавленный воск обжигал пальцы. А еще Анри вполне убедился, что это вовсе не тоннель для посыльных, скорейшим путем выводивший на Циферблат.
В довершение всех бед кто-то двигался ему навстречу. По крайней мере, спереди приближалось слабенькое свечение. Судя по неверному мерцающему свету, человек нес такую же тонкую свечу, с какими тут ходили все.
– Эй!..
Девичий голос показался Анри слишком жизнерадостным, учитывая место и обстоятельства. Остановившись, он поднял свечку под самый потолок, освещая тоннель как можно дальше вперед.
К своему удивлению и даже некоторому испугу, он увидел молодую женщину со шпагой при бедре и пистолетами за поясом, правда одетую не по форме. До сих пор Анри не встречал в крепости вооруженных людей, не принадлежавших ни к одному из отрядов.
Как ни трудно было пробираться по тесному тоннелю, девушка умудрялась двигаться с непринужденной уверенностью, не оставлявшей сомнений в том, кто кому должен уступить дорогу. У Анри сердце упало: это ж сколько пятиться придется? И как по ходу дела еще больше не заблудиться?
Приблизившись, она смогла его рассмотреть… Ее рука тотчас метнулась к шпаге, и та вылетела из ножен с пугающей точностью и быстротой. Даже стен не зацепила ни справа, ни слева.
– Подловить меня решил? Ты за это заплатишь!
Анри выронил огарок, тотчас погасший на полу. Извлек поясной кинжал и как-то умудрился отбить по-змеиному стремительный выпад, оттолкнув лезвие, готовое проткнуть ему руку. Однако своим кинжалом он не мог сдержать даже средненького фехтовальщика, а девушка была явно не из средних. Пока она выпрямлялась, готовя следующий удар, Анри попятился прочь, скороговоркой воскликнув:
– Да погоди ты! Никто тебя не подлавливал! Я даже не знаю, кто ты такая!..
Шпага замерла, трепеща в воздухе.
– Так ты не служащий с причала Ансгарды?
– Нет! Я у архитектора в помощниках! У зодчей королевы! Дютремблэй!..
Шпага еще чуть-чуть опустилась. Девушка подняла свечку, разглядывая физиономию Анри.
– Ну-у-у… тогда прими извинения. Ага, у тебя вроде как усы… и ты рыжий.
– Сам знаю, что рыжий, – надулся Анри. – Только, по-моему, это не причина, чтобы незнакомых людей железками протыкать. У меня в покоях есть шпага, и если ты подождешь, пока я ее принесу…
– Нет, нет, я в самом деле прошу прощения. У служителя, с ухмылочкой объяснявшего мне дорогу, волосы были каштановые. В потемках и по одежде я приняла тебя за него.
– Да, я временно числюсь в служащих, но пусть это тебя не смущает, – сказал Анри. Его здорово напугала внезапная атака, но и рассердила не меньше. – Повторяю, я с радостью принесу шпагу, и тогда мы уладим наши разногласия где-нибудь в более подходящем месте. Я слышал, будто во рву под мостом…
– Ты не служащий с причала, но мы ведь раньше встречались? – перебила девица. Она по-прежнему держала свечку над головой, внимательно разглядывая Анри.
– Я так не думаю, – ответил он запальчиво. – Не знаю и не…
Тут он, в свою очередь, присмотрелся к ней – и не договорил. Вблизи ее лицо вправду показалось знакомым. Вот только имя с ним сопоставить не удавалось. Он в самом деле помнил девушку или это было лишь ощущение?
– Я, вообще-то, редко извиняюсь, но сейчас именно тот случай, – сказала она. – Может, проявишь любезность, подскажешь, как выйти на Циферблат, к мушкетерским казармам?
– Хотел бы я сам это знать, – ответил Анри. – И все же… ты кто?
Девушка со смешком убрала шпагу. Обнажила голову, мазнув шляпой по низкому потолку, отставила ножку и склонилась в самом элегантном поклоне, какой только оказался возможен в тесном тоннеле.
– Что ж, видно, придется нам вместе выбираться отсюда. Я – Агнес Дескарэй, кадет мушкетеров королевы.
Анри осторожно поклонился в ответ, продолжая гадать про себя, почему девушка кажется ему старой знакомой.
– А я – Анри Дюпаллидэн, – ответил он ей.
Он был отлично осведомлен о непримиримой враждебности мушкетеров королевы к поборникам кардинала, даже подозревал, что она может распространяться на весь штат кардинальских работников. Однако Дютремблэй одевала своих служащих в черное, предпочитая этот цвет кардинальскому красно-желтому… оставалось надеяться, что форма, едва не втравившая Анри в беду несколькими минутами ранее, позволит ему избежать неприятностей.
– Я помощник архитектора королевы… только позавчера приступил к обязанностям, – добавил он. – И вот заблудился по дороге из подземелий. А ты откуда идешь?
– С речной пристани у бастиона Ансгарды, – ответила Агнес. – Тамошние мушкетеры впустили меня, а дорогу не объяснили. Тот служитель, что при входе меня записал… он сказал, что я легко доберусь до Циферблата и доложусь там в казарме. Нужно, дескать, просто чередовать правые и левые повороты. Я так и поступила… и вот уже несколько часов здесь брожу.
Анри кивнул:
– Они всех новичков не пойми куда направляют. Так что я теперь уже и не спрашиваю, разве что отверженцев. Они, по-моему, просто боятся нарочно обманывать.
– Я несколько раз замечала их издалека. Но они исчезали прежде, чем я успевала подойти и спросить.
– Их тут сотни работают. Просто удивительно, сколько всего еще нужно сделать, – сказал Анри. – Так что отверженцы повсюду. Ты не замечала лестниц наверх там, где проходила?
– Несколько раз, – ответила Агнес. – Только я пыталась оставаться на одном уровне, как советовал тот клоун с причала. Знай сворачивала то влево, то вправо!
– Если мы пойдем туда, откуда вышел я, – сказал Анри, – думаю, я найду место, где ошибся…
Он не просто так думал, он был в этом уверен. Спускаясь к рабочим, он сосчитал все шаги и повороты. Вот только каменотесы оказались так мрачны и неразговорчивы, что он ненадолго отвлекся – и вышел не в ту дверь. Скоро он понял свой промах, но возвращаться не стал, чтобы снова не видеть их угрюмых физиономий. Зато теперь повод у него имелся, и веский. Он теперь выводил куда надо заблудившегося мушкетера. Интересно, отважатся они при ней на ту же молчаливую наглость, что и с ним? Агнес, вооруженная до зубов, определенно привыкла не раздумывая пускать в ход свой арсенал…
– Не вижу лучшего плана, – сказала Агнес. И склонила голову к плечу, поглядывая на Анри. – Слушай, а ведь мы точно раньше встречались. Только не в Лютейсе. Ты рыжий, говоришь с акцентом, значит, ты…
– Верно, басконец. – Анри снова напрягся, рука поползла к ножнам. – Не хочешь ли ты намекнуть…
– Полегче, задира! – воскликнула Агнес. – Ты вообще точно из служащих? Ведешь себя вспыльчивей мушкетера!
– Я когда-нибудь стану солдатом, – сказал Анри. – Артиллеристом. Моя служба клерком не навсегда.
– Я сама басконка, – сказала Агнес. – Наш Дескарэй всего в десятке лиг от Фаррозы.
– Ух ты! – оживился Анри. – А мой отец – ризничий в храме Хуараваэли… ты там бывала?
– Нет, никогда, – ответила Агнес.
– Странно. Потому что мне тоже кажется, будто мы виделись раньше, – сознался Анри. – Но я совсем недавно в Лютейсе… а до того никогда не покидал Адьен.
– Может, мы с тобой родственные души? – воскликнула Агнес. – Пожалуй, ты начнешь мне нравиться, если, когда выберемся, покажешь, где тут можно опрокинуть стаканчик! А то, знаешь, вся глотка пересохла, как та кирпичная пыль, которую я тут полдня сапогами взбиваю!
– На Циферблате таверна есть, – сообщил Анри. – Правда, солдат туда пускают лишь в определенные дни, смотря по подразделению. Мушкетеров, по-моему, в среду и в пятницу… а сегодня вторник.
– И мушкетеры это терпят? Ни за что не поверю! – вскричала Агнес. – Мы напиваемся, когда хотим, и там, где пожелаем!
– Давай сперва дорогу найдем, – сказал Анри. – Следуй за мной.
Нашарив под ногами свой огарок, он обнаружил его раздавленным: воск сплющился, фитилек смят. В это же время Агнес переложила свою свечку из левой руки в правую, но движение вышло резковатым, и огонек погас.
Тотчас стало очень, очень темно. Анри живо представил все ступеньки, с которых они скатятся, все провалы водоводов, еще не перекрытые крышками… и огромный колодец – правда, под другим бастионом, – который он переходил по временному ненадежному мостику…
– Есть спички или огниво? – спросил он и невольно порадовался спокойствию в собственном голосе. – А то у меня нету.
– Сегодня новолуние? – спросила Агнес. – Или, может, первая четверть?
– Что?..
– Да так… дай попробую…
Лента на шляпе девушки окуталась мягким свечением, озарив два пальца, прижатые к иконе, которую новоявленный мушкетер носила в качестве значка. Анри расслышал шепот: имя, которое произносила Агнес, приподняло волоски у него на затылке. Так бывало, когда вызывали ангелов.
– Яшенаэль, Яшенаэль, поделись светом!

10

Камера была одной из лучших во всей Башне. Высоко расположенная, снабженная даже окошком. Правда, стрельчатым, узеньким и вдобавок забранным железными прутьями, вделанными глубоко в камень. Тем не менее в него проникали воздух и дневной свет. То, чего камеры внизу были полностью лишены.
Так, по крайней мере, сказала Доротее тюремщица, просившая называть ее Матушкой. Это была румяная, остролицая, сухопарая женщина средних лет. С тяжелыми руками и в фартуке, покрытом пятнами, которые подозрительно смахивали на кровавые. Она разливалась соловьем о выгодах и удобствах Доротеиной камеры, объясняя девушке, как той повезло оказаться у кардинала просто гостьей, не узницей!
Еще Матушка обмолвилась, что сама Рошфор лично вручила ей кошелек на еду и иные расходы для Доротеи. Без денежных вливаний со стороны, пояснила она, простая, но съедобная пища, предоставленная студентке, живо сменилась бы лежалым хлебом и водой. А еще не стало бы ни двух колючих шерстяных одеял, ни соломенного тюфяка. Так-то вот!
Главным благом, конечно, было окно, выходившее на юго-восток. Правда, с весьма ограниченным обзором. Собственно Звездной Крепости почти не было видно, разве что макушку бастиона короля Дениза да равелин Четвертого часа. Город тоже особо разглядеть не удавалось, лишь несколько домов на окраине да ближние деревни с полями, пастбищами и длинным пологим холмом, закрывавшим все остальное.
Зато Доротея могла видеть небо со всеми его величественными чудесами. Птиц, солнце, дождь, облака. А ночью в окне появятся звезды. Может, даже в ангельские пределы получится заглянуть…
Доротее понравилось смотреть между прутьями. Все равно здесь больше нечего было делать. Ей не давали ни книг, ни принадлежностей для рисования и письма. Помимо тюфяка с одеялами, у нее имелась деревянная миска и такая же ложка – вот и весь скарб. Туалетом служила неглубокая канавка с левой стороны камеры. Утром и вечером Матушка приносила по ведерку воды: для питья, умывания и для смыва. Вода всегда была мутная, полная крохотных насекомых… однако для питья вполне годилась.
После двух дней такой жизни Доротея начала уже привыкать к распорядку, когда внезапно все изменилось. Матушка отперла ее дверь около полудня, хотя прежде появлялась лишь на рассвете и в сумерках.
– Тебе разрешена прогулка по площади, – объявила тюремщица, судя по гримасе очень недовольная столь милостивым распоряжением. Она ткнула большим пальцем через плечо. – Чтоб вернулась засветло, и не смей ничего с собой приносить! Все равно будешь обыскана!
Доротея не двинулась с места. Ее внимание было посвящено на редкость удачной композиции: синее небо, одинокое облачко… все это в обрамлении стрельчатого окна. Какой дивный фон для иконы ангела по имени Лайлараэль, в чьем ведении пребывал воздух! Этого ангела призывали ловцы губок и люди сходного промысла, чтобы иметь возможность подольше пребывать под водой…
– Оглохла никак? – взревела Матушка. – Тебе выйти разрешили! Давай, шевелись!
Доротея не отзывалась, пока тюремщица не подошла вплотную и не хлопнула ее по плечу.
– Что?.. Ах да, – сказала девушка и улыбнулась. – Простите, пожалуйста, совсем задумалась… Я буду готова через минуту.
– Странная ты, вот это точно, – пробурчала тюремщица. – Вы с Рошфор, часом, не родственники?
– М-м-м? – Доротея с трудом оторвалась от окошка. Облачко успело рассеяться, и чистое небо уже не представляло такой интерес. – Нет, у меня в Лютейсе никого из родных нет…
– С чего бы тогда особые привилегии, – продолжала ворчать Матушка. – Гости всякие, понимаешь… временные жильцы… То ли дело было раньше! Уж как закатают тебя в Башню, так закатают!.. Собралась, что ли? Иди давай! А то вдруг больше не выпустят, Рошфор там, не Рошфор!
– Спасибо вам, – сказала Доротея. Взяла и рассеянно чмокнула Матушку в лоб. Тюремщица аж шарахнулась и чуть не стукнула ее в ответ, заподозрив насмешку… однако сдержалась. Рошфор действительно назначила Доротее особый, весьма смягченный режим. С какой стати – Матушка не знала, но на всякий случай с Доротеей следовало обращаться крайне осторожно. Да и поцелуй казался совершенно невинным…
– А… как мне выйти? – спросила Доротея. – Когда меня сюда вели, я по сторонам не очень смотрела…
Матушка лишь покачала головой и первой вышла за дверь.
– Куда катится мир! – пробормотала она. И добавила громче: – Пошли провожу!
Она повела Доротею винтовой лестницей, начинавшейся в юго-западному углу. Пять этажей вниз – и они прошли стражницкую, где на них с пониманием посмотрел супруг тюремщицы, известный как Дядюшка. Двое поборников кардинала оставили игру в кости и тоже посмотрели на Доротею, но ничего не сказали. Матушка отметила про себя их пристальные взгляды. Нет, в этой «гостье кардинала» точно было что-то особенное!
Миновав стражницкую, они прошли подъемный мост и вступили на деревянную лестницу, выстроенную в качестве временной лет пятнадцать назад. Со дня на день ее собирались заменить каменной.
Доротея помедлила, с наслаждением жмурясь на солнечный свет. Она буквально купалась в океане тепла и света, составлявшем разительный контраст с тем тоненьким лучом, который проникал в ее окошко. Подобно большинству иконотворцев, она предпочитала работать при дневном свете. Поэтому ее так завораживали мастерские Бельхоллы с их стеклами, доведенными до ангельского совершенства: под таким кровом можно было трудиться с полным ощущением открытого неба над головой.
– Вниз по ступенькам, – сказала Матушка. – Кто пристанет, всем отвечай: я, мол, в Башне у ее высокопреосвященства гощу. И не забудь – засветло возвращайся!
– То есть я могу просто взять и пойти? – спросила Доротея. – Я правда не совсем в заключении, а в гостях? Что-то не разберусь…
– И я тоже, – сказала Матушка. Отхаркнула и сплюнула через перила.
– Взять и пойти… и пойти, – задумчиво произнесла Доротея. – Обратно в Бельхоллу… к своей работе…
Матушка покачала головой:
– Ты в Звездной Крепости, а отсюда так просто не выйдешь. Даже если получится, тебя сразу арестуют… то есть пригласят вернуться обратно.
– Я всего лишь делаю иконы, – сказала Доротея. – Не понимаю…
– Никто никогда не понимает, – вновь сплюнула Матушка.
Доротея устремила взгляд вперед, на площадь. Бок башни мешал просмотру, но она различила здания и насыпные грядки, где трудилось несколько отверженцев. По правую руку, торча макушкой над укреплениями, возносился равелин Второго часа – впечатляющее сооружение из земли, обложенной камнем. По крыше маршировали солдаты. Они возникали из невидимого отсюда люка или прохода и, обойдя вдоль края, снова пропадали с глаз.
– Ступай, что ли, – сказала Матушка.
Доротея кивнула и послушно зашагала по лестнице вниз. В кончиках пальцев покалывало. Она знала этот зуд, означавший, что она уже более суток не рисовала и не мастерила. Причем речь шла совсем не обязательно об иконе, хотя создание икон Доротея предпочитала всему остальному. Она любила лепить, ваять, возиться с любыми найденными предметами… в общем, творить. Ангельская магия ей тоже нравилась, но для Доротеи она представляла собой всего лишь вид творчества.
Покалывание в пальцах побудило Доротею ускорить шаг. Никто ведь напрямую не запрещал ей рисовать вне стен тюрьмы! Наверняка это можно, если только она не будет делать иконы?.. У нее осталось в кошельке несколько ливров: хватит на покупку бумаги и угольных палочек. Наверняка они здесь у кого-нибудь да найдутся! У архитектора, чертежника… может, у артиллериста… у начинающего поэта, в конце концов! Она сможет рисовать забавные карикатуры и продавать их. Так она подрабатывала в Трамерейне, чтобы покупать бумагу, а если повезет – краски, кисти…
Доротея заторопилась. Перспектива обзавестись рисовальными принадлежностями манила ее. Опять за работу! Какое счастье!
Она не заметила юного отверженца, который таился у подножия лестницы, а затем последовал за ней, то отставая, то забегая вперед, словно играя в какую-то игру. Столь сложные маневры, впрочем, неизменно выводили его на позицию ярдах в двенадцати за спиной Доротеи, и двигался он в том же направлении, что и девушка.

Симеон боялся, как бы его не отправили прямиком в Башню, но вместо этого оказался в удобно обставленной комнате где-то глубоко в подземельях под казармами поборников, стоявшими на Циферблате. Там, сидя в мягком кресле, под светом двух или трех десятков длинных красных свечей, горевших в тяжелых канделябрах на соседнем столе, он подвергся допросу.
Допрашивал его усталого вида магистр с преждевременно побелевшими волосами, оттенявшими его темную, цвета красного дерева, кожу, почти не тронутую морщинами. Используя икону, висевшую на плохо позолоченной шейной цепи, магистр призвал ангела, чье присутствие Симеон ощутил как холодное пожатие, стиснувшее виски. Сопровождалось оно очень низкими басовыми нотами, совсем не похожими на светлый звон арфовых струн, сопутствовавший появлению большинства других ангелов.
Симеону пришлось в который раз описать случившееся накануне.
– Он рассказывает правду, какой он ее себе представляет, – доложил магистр капитану Рошфор. Та развалилась в кресле неподалеку, потягивая вино из серебряного графина, предназначенного для пива. – Я учел возможность вмешательства более могущественного ангела в его память, но Ларквиниэль не обнаружил следов изменений. Значит, то, о чем он говорит, имело место в действительности. – Служащий помедлил, затем потянулся к закрытым створкам иконы, приколотой к одежде. – Следует ли мне вызвать Переастора для более глубокого исследования?
Симеон не знал, что представлял собой Ларквиниэль. Скорее всего, это был серафим или херувим. А вот что касается Переастора… этот был из Владычеств. Такого мимоходом не вызовешь, а расплачиваться дознавателю придется как минимум месяцем, откроенным от жизненного срока.
– Нет нужды, – отставляя графин, сказала Рошфор. – Другое дело, если бы его во лжи уличили… Деранэ, ты все записала?
Кислолицая служительница, сидевшая за письменным столом в углу, лишь кивнула, занося последние слова в большую книгу, прикрепленную к ее поясу цепью. Посыпав страницу песком, чтобы просохли чернила, писец закрыла фолиант.
– Благодарю, сьёр Хабил, – сказала магистру Рошфор. Тот поклонился и подал знак писцу. Женщина вновь кивнула и вместе с магистром вышла за дверь.
У Симеона на языке вертелся жгучий вопрос, но он счел за благо последовать примеру писца и промолчал. Рошфор, однако, уловила его состояние.
– Я кое-чего не понимаю относительно тебя, и мне это не нравится, доктор МакНил, – сказала она. – Я могу допустить, что на магистра Делазана, учитывая его долги и уйму недоброжелателей, впрямь напустили зверолюда. Дело, как я говорила, не самое обычное, но и небывалым не назовешь. Но вот с какой стати отверженцам тебя выручать? Кровавые потеки пытались замыть, но, судя по их размерам, самое меньшее один из лженосильщиков погиб с Делазаном. Вот спрашивается, кто отмывал кровь? Что вообще там делали отверженцы? Зачем похитили тела?.. Подобные загадки очень не нравятся ни ее высокопреосвященству, ни лично мне…
– Я не знаю, сьёр, – сказал Симеон.
– Полагаю, следует установить за тобой наблюдение, – сказала Рошфор. – Посмотрим, что будет дальше.
Симеон рассеянно кивнул. Предполагаемая слежка выглядела самой безобидной из его нынешних незадач. После стычки с магистром Фоксом он крепко задумался о собственном будущем. Декан был трусом и хвастуном, но об осторожности не забывал никогда. И может быть, действительно располагал поддержкой конклава. Значит, для того чтобы вернуть свое место в больнице, Симеону понадобится вмешательство кого-то более влиятельного…
Вот только возвращаться в госпиталь он не хотел.
– Думаю, сьёр, присматривать за мной… и за теми, кто меня окружает… будет проще в месте наподобие этого, – выговорил он наконец.
Глаза Рошфор сузились.
– Я знаю, в Звездной Крепости тоже лечебница есть, – торопливо продолжал Симеон. – Там магистры из нашей больницы время от времени работают. Вот я и подумал, что, возможно…
– А-а, все ясно, – сказала Рошфор. – Магистр Фокс тебя вроде как отчислил, но его решение ничего не значит. Ты можешь вернуться в больницу, как будто ничего не произошло.
– Я не хочу туда возвращаться, – сказал Симеон. – Я был готов ждать, но они там ничему полезному особо не учат. Зато здесь, в лечебнице, которой руководит магистр Хазурен…
– Вот теперь все действительно ясно, – сказала Рошфор.
Доктор-магистр Хазурен была личным врачом королевы. И вероятно, самым знаменитым целителем во всем Сарансе, хотя некогда приехала из Дахазарана.
– А если тебе не разрешат работать и заниматься в лечебнице, тогда что? – спросила Рошфор. – И назад в больницу не возьмут?
– Полагаю… полагаю, мне придется возвратиться в Лутейн, – ответил Симеон, очень постаравшись не показать, какое отчаяние охватило его. Собственно учеба в госпитале не являлась для него особой необходимостью, но вот что касается отметки о прохождении оной… Множеству пациентов было вынь да положь «настоящего доктора из Лютейса». Так вот, если он сможет сказать, что учился у самой доктора-магистра Хазурен, личного врача королевы…
– Налицо совпадение государственных интересов с личными устремлениями, – констатировала Рошфор.
Подойдя к столу, она быстро набросала несколько слов на листке плотной бумаги, поставила подпись и небрежно скрепила печатью: капнула воска с ближайшей свечи и приложила эфес кинжала.
– Отдашь главному администратору лечебницы, – велела она, вручая записку Симеону. – Это твоя рекомендация доктору-магистру Хазурен. Будешь продолжать учебу под ее началом и помогать в лечебнице… жалованье тебе положат как обычному доктору-новичку.
– Ух ты… спасибо вам большое, – запинаясь, выговорил Симеон и принял записку.
– Мое решение еще будет утверждаться ее высокопреосвященством, – предупредила Рошфор. – Нельзя исключать, что оно окажется отменено или пересмотрено.
Симеон согласно кивнул, но до конца не прочувствовал. Это не шло ни в какое сравнение с самыми смелыми его ожиданиями. Едва попав в госпиталь, он увидел, как Хазурен успешно прооперировала вдавленный перелом черепа… обходясь притом без ангельской помощи. Симеону и во сне не снилась непосредственная учеба у такого врача. Ее уровень превосходил возможности обычных докторов-магистров больницы настолько же, насколько Башня возвышалась над крепостным рвом. А теперь он начнет работать в ее лечебнице! И ему еще за это будут платить! В отличие от госпиталя, предоставлявшего лишь стол и жилье…
– Чего доброго, ты и мне сумеешь помочь, – почти как о чем-то незначительном проговорила Рошфор. – Если случится что-нибудь необычное, вроде того как те отверженцы тебя от чудища спасли… ты уж дай мне знать. По возможности незамедлительно. В любое время суток. Вот, возьми жетон…
– Да, сьёр, – сказал Симеон.
Однако за жетоном сразу не потянулся, сообразив: вот она, цена его трудоустройства у Хазурен. Если он примет условия, придется стать у Рошфор чем-то вроде осведомителя. Этому инстинктивно противилось все его существо, но он постарался волевым порядком отодвинуть эмоции. В конце концов, у него ни перед кем не имелось особых обязательств. Рошфор же была офицером кардинала, а кардинал – главным министром королевы. Если бы королева приказала ему, Симеону, шпионить ради своей страны, он бы исполнил приказ. Так в чем разница?
Чувство, правда, было такое, словно он покупался и продавался…
– Ну? – спросила Рошфор.
Симеон принял маленький серебряный медальон, который протягивала ему капитан. На одной стороне поблескивал герб кардинала. На другой – стилизованное изображение Ашалаэли.
– Если что, покажешь любому поборнику, и мне сразу передадут. Твои иконы, врачебные инструменты и все остальное имущество тебе привезут, – сказала Рошфор. – Покои медицинского персонала – там же, в лечебнице. Скажешь служителю, я велела устроить тебя где получше.
– Слушаюсь, сьёр.
Симеон встал и, заметив, что навис над Рошфор, поспешно склонился. Ему пришлось вновь пересмотреть свое мнение о капитане кардинальских поборников. Сперва эта женщина показалась ему довольно доброжелательной. Потом, на барже, изрядно перепугала его. Теперь же выступила более-менее как благодетельница. Правда, не вполне бескорыстная.
Симеон очень надеялся, что ему никогда и ни о чем не придется ей доносить.
Капитан Рошфор небрежно махнула рукой в пурпурной перчатке. Симеон вновь поклонился и вышел из комнаты. Едва перешагнув порог, он остановился в некоторой растерянности. Влево и вправо тянулся темный коридор. Прямо впереди находилась лестница, по правую руку виднелась еще одна тяжелая железная дверь.
– Тебе сюда, – сказала одна из поборниц, бывшая с ним на барже. Она казалась ненамного старше его самого, но выглядела куда более выдержанной, собранной. Этакая будущая Рошфор. Она взяла снабженный линзой фонарь и направила узкий луч вдоль коридора. – Я провожу тебя до выхода на Циферблат и покажу, где лечебница.
– Спасибо, – пробормотал Симеон.
Следом за женщиной он вышел в хорошо освещенную комнату, полную писцов, которые занимались разбором каких-то непонятных бумаг. Потом вверх по длинной лестнице, вырубленной в скале. И еще через стражницкую, где несколько поборников в очередь стреляли из маленького арбалета вроде того, которым та отверженка в больнице пыталась сразить зверолюда. Целью служила небольшая дыня или тыква, водруженная на конторку.
Миновав стражницкую, они вышли через ворота, устроенные по всей форме: с часовыми-поборниками, бойницами для стрелков и опускной решеткой, ныне поднятой. Прошли мостик и по открытой лестнице достигли огромного внутреннего двора – площади Циферблат с ее миниатюрным городком.
– Видишь медный шпиль храма? – спросила поборница. Она не стала уточнять, что храм принадлежал Ашалаэли, иного здесь находиться попросту не могло.
Симеон кивнул.
– Вот туда и иди. Лечебница немного севернее. Увидишь беленое здание через улицу от таверны.
– Спасибо еще раз, – сказал Симеон.
– Может, еще как-нибудь меня заштопаешь, – подмигнула поборница. Симеон не до конца понял, что она имела в виду, но на всякий случай улыбнулся в ответ. Игривое подмигивание удивило его: поборники славились пуританским целомудрием. Полная противоположность гвардии короля. И в несколько меньшей степени – мушкетерам.
– Буду рад… – пробормотал Симеон и поправился: – То есть буду рад, если штопать не понадобится.
– Это всегда происходит, рано или поздно, – заметила поборница. Вновь подмигнула и развернулась на каблуке – ножны хлопнули по изящному бедру.
Симеон на миг уставился ей вслед. Пристыженно покраснев, устремил взгляд на храмовый шпиль и пошел, куда было велено.

11

Таверна была одним из старейших зданий на Циферблате. Она стояла последней в плоском блоке из шести домов, выстроенных, когда крепость отсутствовала еще даже в проекте. Назначение здания было очевидно с первого взгляда: у передней двери красовались большущие бочки. Две использовались как импровизированные столы. Кругом одной из них сгрудились чумазые каменщики, другую заняло трио королевских гвардейцев, отколовшееся от многочисленной братии, засевшей внутри. Гвардейцев легко было отличить по темно-зеленым камзолам, бледно-зеленым штанам с рубашками и накидкам – опять же зеленым, только другого оттенка. Накидки украшала вышитая золотом эмблема: корона о пяти зубцах, разрубаемая мечом. Каменщики пили пиво из деревянных кружек, гвардейцы – вино, разлитое в бутыли. Тех и других обслуживали проворные отверженцы – юноши и девушки в серых передниках и чепцах.
Шум в таверне стоял неистовый. Солдаты пили, играли в кости, спорили, хохотали… в общем, веселились кто как умел. Отзвуки неслись на улицу сквозь открытые окна, забранные толстыми железными прутьями. Над дверью красовалась большая вывеска, полинявшая до такой степени, что изначальные шесть золотых чаш превратились в обычные бесформенные и бесцветные пятна.
Сейчас вывеску как раз красили заново. Наверху приставной лестницы, ради страховки привязанной к одной из больших бочек, устроилась живописица в одеянии школяра из Бельхоллы. Учитывая контингент в таверне, предосторожность казалась вовсе не лишней. Помимо веревок, безопасность художника обеспечивал мальчишка – кухонный приспешник из отверженцев.
– Осторожно! – верещал он, стоя внизу. – Лестницу не заденьте!
– А тут полно народа, – заметил Анри. Он был очень доволен собой, поскольку все же сумел найти выход из тоннелей под казармами мушкетеров. А про то, что вышли они на поверхность вовсе не там, где он ожидал, – прямо в аптекарский огородик лечебницы, через улицу от винной лавки и ярдах в двухстах от мушкетерских казарм, – сознаваться перед Агнес он вовсе не собирался. – И все сплошь гвардейцы короля…
– Они большей частью внутри, – сказала Агнес и указала рукой. – Возле третьей бочки вроде есть место. Там, рядом с каменщиками. С ними никто не связывается… У тебя небось тоже от пыли в горле першит? Лично у меня все внутри точно смоленой бумагой покрылось!
– Тебе разве не нужно появиться в казарме? – спросил Анри.
Путешествуя по лестницам и переходам при свете иконы Агнес, они неплохо побеседовали. Болтать с мушкетером оказалось легко, даже несмотря на ее пристрастное мнение по разным вопросам. Анри уже беспокоился о том, что произойдет, когда она узнает о его службе у кардинала, а вовсе не у королевы. Он собирался сказать ей начистоту, чтобы сразу все прояснить, но случая не подворачивалось. Или просто мужества недоставало.
– Ну, на глоточек вина у меня время найдется, – жизнерадостно заявила Агнес. – Францони велела рано не появляться.
– Францони! Первая шпага королевы! – изумился Анри. – Ты с ней виделась?
– Я с ней дралась, – гордо заявила Агнес. – Так я завоевала свое место кадета.
– Тебе пришлось победить саму Францони ? – спросил Анри, ожидая, пока удастся перейти улицу.
Мимо тянулась группа в десяток садовников, все одетые в красновато-бурые робы и широкополые шляпы. Они несли саженцы в кадках. За садовниками двигались отверженцы, впряженные в низкую тележку с огромной дубовой балкой, без сомнения предназначенной для Нового дворца. Зрелище устыдило Анри, ведь ему следовало бы уже доложиться архитектору… однако недостаточно сильно, чтобы бросить все и мчаться по делам.
– У нас кончилось вничью, – сказала Агнес, когда наконец они перебежали улицу и заняли места у единственной свободной бочки. – Это если совсем коротко… Эй! Мальчик! Две бутылки лучшего вина!
Звонкий, уверенный голос легко перекрыл общий гул. Несколько человек оглянулось, в том числе и трое гвардейцев. Изрядно нагрузившиеся, они взирали на Анри и Агнес как на что-то крайне предосудительное. Двое, широколицый мужчина с маленькими глазами и рослая темнокожая женщина, презрительно кривившая рот, направились к новоприбывшим.
– Сегодня вторник, – сказал мордастый, недобро поглядывая на Агнес. Он был так пьян, что даже покачивался.
– А я-то гадаю, который нынче день, – отвечала Агнес. – Думала, понедельник, но грызли меня смутные сомнения…
– По вторникам тут гвардейцы королевские пьют, – продолжил мужчина. И сделал жест рукой: кыш, мол, кыш! – Обойдемся как-нибудь без деревенских крутышек и… душонок чернильных…
Агнес оглядела свою непрезентабельную кожаную экипировку. Подняла бровь. Анри тоже себя оглядел: нигде ни пятнышка чернил. Мордастый побагровел еще больше. Ухмылка женщины стала еще ехидней.
– Гвардейцы? – спросила Агнес. – Вы тут во всем зеленом, я было подумала – вы садовники вроде тех, что улицей шли…
Она увернулась от неуклюжего удара и отскочила, смеясь: мужик развернулся, увлекаемый собственным замахом. Прежде чем он восстановил равновесие, Агнес пнула его сзади под колено, и он свалился с воплем боли и ярости. Женщина, стоявшая позади, потянулась за шпагой, но не успела вытащить оружие – могучая каменщица заключила ее в медвежьи объятия.
– Нет, – сказала труженица. Мышцы на ее запыленных руках вздулись стальными канатами. – Никаких клинков.
– Гвардейцы! На помощь! – завизжала женщина, извиваясь в неодолимой хватке.
Их третий товарищ, настроенный более сдержанно, со вздохом встал, но стакан с вином не поставил. Веселый шум в таверне вдруг прекратился, и воцарилась тишина, напоминавшая затишье перед бурей. Потом разом заскрипели отодвигаемые стулья и табуреты, что-то упало: гвардейцы изготовились рвануться наружу.
Однако, прежде чем это успело произойти, стремянка художницы, подновлявшей вывеску, неожиданно свалилась, точно угодив между бочками и поперек двери. Створка открывалась наружу, бочки стояли крепко… так что дверь оказалась начисто перекрыта. Художница из Бельхоллы, сидевшая на стремянке, повисла на руках, держась за штырь с вывеской, после чего спрыгнула наземь.
Как раз в момент ее приземления мордастый гвардеец поднялся и вновь кинулся на Агнес. Та отвлеклась на падающую стремянку, так что удар, возможно, попал бы в цель – но Анри шагнул вперед, поймал руку мужчины и бросил его через бедро, применив навык деревенской борьбы. Этот прием любили отрабатывать на нем его старшие братья – пока он сам его отменно не выучил. Гвардеец тяжело свалился наземь… и более не пытался подняться.
Женщина-гвардеец, схваченная каменщицей, попыталась вновь закричать, а чуть позже изумление на ее лице сменилось паникой – железные руки так стиснули ее, что не удавалось даже вздохнуть. Каменщица терпеливо дождалась, пока рывки жертвы не стали судорожными и постепенно не стихли. Тогда она бережно уложила потерявшую сознание задиру на землю рядом с товарищем.
Внутри таверны дружно взревели, что-то с грохотом и треском врезалось в дверь, стремянка жалобно застонала. Запертые нашли что-то, сгодившееся в качестве тарана.
Третий гвардеец не стал ни на кого нападать. Он просто подошел, слегка запинаясь и допивая из бутылки вино, туда, где лежали его беспомощные друзья.
– В-вы бы ш-ш-шли себе, – кое-как выговорил он и замахал руками так энергично, что не смог устоять и свалился, оставшись сидеть спиной к одной из бочек. Бутылку, что интересно, он так и не выронил. – Реб-бята… вас не п-поймут…
– Чего не поймут? – спросила Агнес. – Я готова биться с любым числом…
– Нет, нет, – сказала могучая каменщица и указала на своих товарищей, собиравших свои фартуки и молотки. – Охолони, девочка. Они с полудня вино хлещут. Тут не драка будет, тут до убийства дойдет. Пошли-ка лучше отсюда!
С этими словами рабочие дружно зашагали прочь. Из таверны вновь громыхнуло, раздались торжествующие крики. Стремянка хрустнула, но окончательно не развалилась.
– Она права, – сказал Анри, озираясь.
Если уходить прямо по улице, их заметят и начнется погоня. Все ближайшие лавочки гвардейцы тоже, несомненно, обшарят… Продавцы это, видимо, понимали. Тут и там запирались двери, на окнах захлопывались ставни.
Лишь на той стороне улицы виднелись открытые ворота.
– Лечебница, – сказал Анри, указывая рукой.
Он уже шагнул в том направлении, но остановился, потому что ни Агнес, ни художница не двинулись с места. Они смотрели одна на другую. Агнес – прикрыв глаза от солнца рукой, художница – с дружелюбной, но несколько рассеянной улыбкой.
– Идемте!
Что подействовало – крик Анри или третий удар, разнесший многострадальную стремянку? Во всяком случае, девушки наконец вернулись к реальности, и все втроем они опрометью бросились через улицу.
Увы, считаные секунды задержки сыграли свою роль. Передовые гвардейцы, вывалившиеся из двери, заметили беглецов и сообразили, куда те направляются. Поднялся вселенский шум; полупьяные гвардейцы рвались в погоню, налетали друг на дружку, спотыкались и падали.
Где-то зазвонил колокол, – похоже, это призывали подмогу; правда, Анри понятия не имел, кто кого собирался выручать. И вообще, что происходило, когда королевские гвардейцы начинали буянить? Кто мог и умел призвать их к порядку?
Беглецы влетели в ворота, опередив преследователей на десяток шагов. Захлопнув створки, уронили на место запорный брус. Весьма вовремя!
Агнес посмотрела влево, вправо, потом вверх, на стену.
Ворота загудели – кто-то врезался в них с той стороны. Раздался крик боли. Гвардейцы собственными телами таранили дубовое полотно.
– Если они подкатят бочки или еще стремянку найдут, через минуту окажутся здесь, – сказала Агнес.
– Не додумаются, они слишком пьяны, – ответил Анри.
Он и сам оглядывал внутренний дворик, ища другой ход наружу. Собственно лечебница представляла собой внушительное здание с белеными стенами и высокими арочными окнами. Виднелись еще одни ворота, стоявшие полуоткрытыми. Анри счел, что это выход в аптекарский огородик, тот самый, куда они с Агнес выбрались после блужданий по подземельям. Если получится проникнуть туда, они окажутся…
– Не слишком пьяны, – возразила Агнес, указывая рукой.
Наверху стены показались двое молодых гвардейцев. Заметив предполагаемых противников, они спрыгнули во двор и тотчас схватились за шпаги. Выглядело это скорее смешно, нежели грозно: что бы ни говорила Агнес, а назюзюкались они изрядно.
Агнес обнажила шпагу и вышла вперед, заслоняя Анри и художницу.
– Она одна только с оружием, – сказала рослая женщина-гвардеец. Пышные рыжие волосы падали ей на лицо: шляпу она потеряла, прыгая со стены.
– Ага, – согласился второй. Его тонкие усики и крохотная, тщательно ухоженная бородка явно только что пробились. Судя по гладкой золотистой коже, пареньку едва минуло семнадцать. – А это… ну… это важно?
– Двое на одного – это не дело, – неверным языком выговорила женщина, опуская шпагу. – Так мы не играем…
– Ага, – подтвердил парень.
– Будем драться по очереди, – сказала женщина. Посмотрела на Агнес и добавила: – И еще надо выяснить, дворянка ли ты. Я – Дебёй, кадет королевской гвардии, и я с кем попало не бьюсь…
– Моя фамилия Дескарэй, – сказала Агнес. – Я кадет мушкетеров королевы. Мне только еще форму не выдали.
– О! Мушкетерка! – проговорила женщина. – Тогда все в порядке. Сейчас я тебя атакую. Мне только надо…
Глаза у нее разъехались в разные стороны, устремляясь куда-то мимо Агнес. Та едва сдерживала улыбку: ей еще не приходилось видеть, чтобы кто-то, до такой степени наклюкавшись, еще стоял на ногах. В данном случае стояние было относительное. Скорее качание сразу в двух плоскостях.
– Нижайше прошу прощения, – делая шаг вперед, учтиво вмешался Анри. – Не будет ли мне позволено предложить выход из положения, касающегося наличия у нас лишь одной шпаги?
– А ты еще кто такой? – спросил мальчишка-гвардеец. Он пытался вложить шпагу назад в ножны, никак не мог попасть клинком в устье и в итоге кружился на месте, как пес, ловящий собственный хвост. – Я вот Деможирон… только не маркиз. Маркиз – это моя сестра…
– А я – Дюпаллидэн, помощник архитектора королевы, – сказал Анри. – Так вот, если вы одолжите мне свою шпагу, уже двое из нас будут должным образом вооружены.
– Отличная идея, – сказал юноша. И, оставив бесполезные попытки убрать шпагу, протянул ее Анри рукоятью вперед. Тот взял оружие и отступил прочь.
– С-сейчас атакую, – моргая, произнесла женщина. – Напомните, из-за чего у нас заварушка?
– Да ладно, все равно драться нельзя, – сказал Анри. – Теперь две шпаги у нас, а у вас – только одна.
– Точно! Как же ты прав! – воскликнул паренек. Задумался и просиял: – Можно мне твою позаимствовать?
– Естественно, можно, – сказал Анри. – Правда, математическая пропорция от этого не изменится, лишь станет обратной. Положение дел таково, что сражение между нами решительно невозможно.
– Н-невоз-з-можно? – спросила женщина.
Анри, Агнес и художница медленно покачали головами.
– А все м-м-математика, – с умным видом кивнул юноша. Он даже умудрился не упасть, пока Анри помогал ему убрать в ножны шпагу. – Ну, тогда… как бы… а где это мы?
– Во дворе моей больницы, – раздался суровый голос, принадлежавший весьма недовольному доктору-магистру.
Женщина лет пятидесяти была явно очень важным и уважаемым доктором-магистром. Ей могло сравняться и сорок, да вот ангельская магия добавляла возраст. Черная мантия с золотой каймой, на голове бархатная шапочка винно-красного цвета с золотой кистью, светлые с проседью волосы зачесаны со лба и связаны драгоценной лентой. На шапочке виднелась икона-кокарда, на облачении – несколько образов-брошей, на пальцах – четыре иконных кольца.
И внешность, и властный тон оказались таковы, что пятеро незваных гостей дружно повернулись к ней и отвесили поклон. Оба гвардейца при этом повалились наземь и, барахтаясь, пытались подняться.
За грозным доктором-магистром по пятам следовал совсем молоденький коллега. В физическом плане он представлял собой полную противоположность главе лечебницы. Это был весьма темнокожий юноша, на добрых полтора фута выше и чуть не в три раза шире. Его балахон не имел никаких украшений, на рукавах запеклась кровь.
– Что здесь творится? – раздраженно спросила доктор-магистр, оглядываясь на новый удар, потрясший ворота. – Моим пациентам вреден подобный шум!
– Это солдатня гуляет, сьёр. – Агнес вытянулась по стойке «смирно».
Последовал новый приступ. На сей раз по ту сторону хрустнула чья-то кость, следом раздался вопль боли.
– Хм-м-м… и притом калечится, – сказала доктор-магистр. – Недопустимо!
И магистр сложила ладони. Два пальца левой руки коснулись иконных колец, носимых на правой. Женщина вдохнула поглубже – и зашептала.
– Ага, – сказала художница. – Драмиэль! Каждому по мигрени!
Тут Анри впервые к ней как следует пригляделся… и во второй раз за день пораженно ощутил, что встретил старую, прочно позабытую знакомую. Хотя сходства с Агнес в ней не имелось никакого. Эта девушка была изящней воинственной мушкетерки, имела гораздо более темные кожу и волосы, а живые, блестящие глаза вообще были почти черными… и тем не менее Анри как будто знал ее, знал давно… всегда.
И при этом не мог вспомнить, кто же это такая. Вот что странно!
– Э-э… мы знакомы? – спросил он наконец.
И покосился на Агнес.
Та, собрав лоб морщинами, пристально смотрела на молодого врача, а тот – на нее… и Анри в третий раз испытал необъяснимое ощущение родства. Этого молодого здоровяка он тоже знал. Совершенно точно знал. Где-то, когда-то… но с тех пор весьма успешно забыл.
Хлопнули, проносясь, незримые крылья, вдалеке отозвалась ангельская труба. У Анри резко кольнуло позади глаз, но лишь на миг. Гвардейцам за стеной досталось покруче, как и тем, что ползали во дворе. Поднялся общий стон, перемежаемый жалобами:
– О-о-о, моя голова…
– Мои глаза!
– Ай, как же кости болят…
– Понятия не имела, что Драмиэль способен устроить очищение сразу столь многим, – сказала художница.
– Не Драмиэль, – отрезала доктор. – Это его вышестоящий, Ажакиэль, из Престолов. Их многие путают, потому что ведают они почти одним и тем же… Идем, МакНил. Мне нужна твоя оценка того случая с травмой колена…
Она развернулась на каблуке – и это был не простой каблук, а алого цвета, что означало высокое положение при дворе, – и зашагала прочь.
Юный доктор нервно оглянулся ей вслед, потом – на троих сверстников.
– Мне надо идти, – сказал он. – Меня зовут Симеон МикНил. Надо бы нам встретиться. Что-то тут… я не вполне понимаю…
– Верно, – отозвалась Агнес. Она успела опознать в нем то ли узника, то ли пассажира кардинальской баржи, а при ближайшем рассмотрении испытала то же странное родственное чувство, что и при знакомстве с Анри. – Где? Встретимся где?
– Может, здесь? – предложил Симеон. – На закате или несколько позже.
– Слишком близко к таверне. Все эти гвардейцы… – сказал Анри, указывая на двоих, мирно сопевших посреди двора. – Еще не кончился вторник, а это их день.
– Об этом не беспокойтесь: вся их толпа будет валяться без чувств либо мучиться жутчайшим похмельем, – сказал Симеон. И покосился на художницу. – Драмиэль… или Ажакиэль, я тоже не знал… в общем, он очищает тело, но внезапное протрезвление дается недешево. Думаю, надо мне помощников прислать, пусть этих двоих внутрь занесут… Они теперь до завтрашнего вечера спать будут.
И он махнул рукой, повернувшись к входу в лечебницу. Дожидавшийся там отверженец немедленно кивнул ему и подбежал.
– Гвардейцы там или нет, а все же для встречи надо выбрать местечко поспокойнее, – заметил Анри. – Знаете, у меня в Новом дворце комнатка… ну, то есть как комнатка – выгородка в будущей конюшне, но тем не менее. Я – Анри Дюпаллидэн, помощник архитектора королевы.
– Отлично, – сказал Симеон. – Тогда до встречи в Новом дворце, Анри и..?
– Агнес Дескарэй, – сказала Агнес. – Кадет мушкетеров королевы.
И она, в свою очередь, повернулась к художнице. Та жизнерадостно улыбнулась, но ничего не сказала.
– А ты? – хором спросили все трое.
– Я-то? А-а… я – Доротея Имзель. Я в Бельхолле училась на иконотворца… полагаю, больше не учусь, потому что теперь я у кардинала в Башне «гощу». – Она помедлила, уловив их взгляды, полные ужаса и сочувствия. – Да я там недавно еще. И меня даже выпускают на день. Вот только по ночам запирают… Так что на закате я к вам прийти не смогу.
– Тогда, может, завтра в это же время? – торопливо спросил Симеон.
Остальные едва успели согласно кивнуть: молодой врач уже спешил прочь, на ходу сказав что-то отверженцу, и тот стремглав умчался за носилками и другими работниками – убирать гвардейцев под кров.
– Мне в Новый дворец надо, – сказал Анри. Правда, с места не двинулся.
– А мне – в мушкетерские казармы, – сказала Агнес. И тоже осталась стоять. – Нет, все же я не пойму… Как я могу чувствовать , будто хорошо знаю вас, хотя на самом деле не знаю? А может, и другие такие же есть?
– М-м-м? – подняла глаза Доротея. Почти физически было заметно, как ее мысли вернулись откуда-то из иных измерений. – Так это же просто. То есть не совсем просто…
– Что? – спросил Анри.
– Так случается, когда люди почти одновременно вызывали одного и того же ангела, находясь поблизости друг от дружки, – начала объяснять Доротея. – Чувство общности происходит от ангела, всех нас связавшего. Право, хотелось бы знать, какого ангела разом вызвали мушкетер, служащий и доктор! Что до меня, хоть я и являюсь иконотворцем, сама я последнее время редко к ангельской магии прибегала. Думаю, наиболее частым…
– До сегодняшнего дня, когда пришлось вызвать Яшенаэль, я ангелов месяцев шесть не тревожила, – перебила Агнес. – Своей шпаге я как-то больше доверяю, чем магии.
– Я тоже не вызывал, – сказал Анри. – И вообще я тот еще маг, образ у меня всего один, да и тот старенький, выдохшийся. Я не смею вызывать Хуараваэль… разве что при последней нужде, про которую и думать боюсь… а то еще иконка рассыплется!
– А я вообще не знаю Хуараваэль, – задумчиво проговорила Доротея. Теперь она полностью сосредоточилась на происходящем, лицо заострилось, взгляд стал пытливым. – Беру свои слова обратно…
– Которые? – спросила Агнес.
– Эта общность, что нас связывает… – пояснила Доротея. – Тут, похоже, все не так очевидно. Нам следует разузнать больше. Надо будет сегодня вечером об этом поразмышлять…
– Эй! Ты что делаешь? – воскликнул Анри, потому что Доротея взялась вытаскивать брус, запиравший ворота.
– Мне нужно вывеску дорисовать, иначе хозяин таверны не позволит мне там хранить мои новые краски, – пояснила Доротея. – Мне в Башне нельзя рисовальные принадлежности держать.
– Но гвардейцы… ты стремянку уронила… – начала было Агнес.
– Ой, они сейчас, полагаю, в лучшем случае расползаются по кроватям, а в худшем – валяются где пришлось, как те двое, что влезли через стену, – спокойно ответила Доротея. – А стремянку я не роняла.
– Не роняла? Как так?
– Ее повалил мальчик-отверженец, следивший, чтобы никто ее не задел… Ну и хорошо, я даже довольна.
– Почему? – спросил Анри.
– Он пришел и все утро мне помогал, – сказала Доротея. – Есть же такие люди, стремятся помочь…
– Довольна-то ты почему?
– Потому что это заставило меня посмотреть вниз, и тогда я увидела вас и подумала… то есть ни о чем я не думала, просто сразу знала, что должна с вами поговорить, – сказала Доротея. – Как же все интересно! Увидимся с вами завтра.
Подняв брус, она приоткрыла ворота и выглянула наружу. Увиденное удовлетворило ее, и она выскользнула в щель. Чуть погодя Агнес тоже высунулась на улицу, держа руку на рукояти оружия.
– Она права! Никого! Пойду-ка я в казарму…
– А я – в Новый дворец, – сказал Анри.
Он протянул руку, Агнес крепко и энергично пожала ее, потом улыбнулась:
– Вот мы и нашли себе приключение! Доброго дня, братец-писака!
– Я лишь временно пи… – Анри не договорил: Агнес скрылась за воротами, лишь слышно было, как она насвистывает по ту сторону стены, топая прочь.
Приключение… не хотел он себе никаких приключений. Размеренная жизнь, постоянный доход, уютная должность – вот что было бы правильно и хорошо. На кой ему необъяснимая связь с мушкетером, доктором-магистром и создательницей икон, «гостящей» в Башне у кардинала?
А еще его «братцем» назвали. Анри скривил губы… и вдруг понял, что с первого мгновения знакомства уверенно воспринимал Агнес как сестру. Да, она была привлекательной молодой женщиной примерно его возраста, возможно, несколько грозной… но интерес он к ней питал исключительно братский.
Да, она как будто приходилась ему одной из родных сестер. И даже роднее, потому что те были существенно старше и относились к нему с легким презрением.
Что же касается художницы, Доротеи… Тоже весьма привлекательная девица, совсем не похожая на Агнес. И… тоже внушала ему всего лишь братские чувства. Он словно бы знал ее всю свою жизнь. В то же время не зная о ней решительно ничего.
Они словно бы выросли в одной семье… только он неведомым образом забыл решительно все подробности.
Как же все это странно…
Занятый беспокойными думами, Анри осторожно выглянул за ворота и, озираясь, вышел на улицу. В нем жило стойкое ощущение: там его могли поджидать не только разъяренные гвардейцы, но и кое-что пострашнее.
Знать бы еще, что именно…

Часть III. Яма

12

Особняк Демазель, конечно, смешно было равнять с развалюхой у городской стены, где помещалась малина Ночного Короля. Не говоря уже о том, что стоял он в гораздо более благополучной и здоровой части Лютейса. Спальня Лилиат здесь оказалась раза в три просторнее, а высокие окна выходили в обширный сад, обнесенный стеной. Изначально здесь располагалось небольшое сельское имение; ныне оно оказалось в самом сердце города, и дальние виды из окон были вполне городскими.
Переезд на новое место прошел без сучка и задоринки. По крайней мере, для Лилиат. Прежняя леди Дейемс, равно как и ее ближайшее окружение (за вычетом маленьких детей), более не обременяла собой этот мир. По обычаю преступного мира, их тела упаковали в мешки, подвязали по тяжелому камню – и спустили в реку через городскую клоаку. Они не всплывут, быстрое течение потащит их по дну… а Лейре изобиловала множеством голодных угрей…
Так что теперь Лилиат стала леди Дейемс. Юной, очаровательной вдовой, которая от нечего делать решила сказаться больной и, соответственно, не покидала пределов имения. Ее многочисленные и, верно, недешево обходившиеся слуги были сплошь отверженцами. Несколько эксцентрично, но ничего неслыханного – во всяком случае, среди строгих и скупых нанимателей. Нанять за гроши отверженцев и после мордовать их было точно легче, чем столь же опытных уроженцев Саранса.
Особенно радовало Лилиат появление настоящей горничной по имени Хетти. Будучи отверженкой, та хотя бы не принадлежала к народу Ночного Короля. Во всяком случае, в прошлом не принадлежала к ворью, хотя, без сомнения, знала, кем являлся ее наниматель и чего ждали от нее самой. Бискарэй нанял ее, как и поваров с пажами, переманив из других домов. А вот носильщики и садовники были сплошь отъявленными ворами и головорезами. Включая тех, кто присутствовал в храме Святой Маргариты, а стало быть, знал, кто такая Лилиат в действительности. Тем немногим, кто оставался не в курсе, просто сказали, что она – важная союзница Бискарэя и вместе с ним сейчас разыгрывает некую сложную комбинацию… которая в случае успеха озолотит всех – и их в том числе.
Это даже было правдой. Кроме той части, что касалась дележки на всех. Лилиат думала об этом, глядя в окно на сад. По ее приказу в тщательно сформированных кронах фруктовых деревьев и на невысокой стене, отделявшей огород, были развешаны фонарики из цветного стекла. Очень красивые – и в то же время полезные, ибо освещали укромные подходы к дому, самые заманчивые для возможных лазутчиков.
Сегодня утром привезли кровать. Ту самую, унаследованную от королевских особ. Лилиат еще не делила ее с Бискарэем. Ему достался в награду лишь прочувствованный поцелуй в утренней прохладе, когда он принес ей платье и украшение леди Дейемс. Тот поцелуй ей даже понравился. В той же мере, что теплый солнечный луч в холодное утро или стакан отличного вина. Она знала, что Бискарэй испытывал более сильное чувство. Что ж, так тому и следовало быть!
Сейчас Бискарэй запаздывал. Близилась полночь, Лилиат ждала его уже несколько часов. Он должен был о многом ей рассказать, в том числе о главном – о том, где находились и чем занимались те четверо. Правда, свой особый интерес к ним она не обозначила.
Дескарэй. Дюпаллидэн. Имзель. МакНил…
Нахмурившись, Лилиат отошла от окна и взяла с туалетного столика ручной колокольчик. Несколько раз резко и звонко встряхнула его – и едва не прежде, чем колокольчик опустился на столик, открылась дверь в соседнюю комнату и на пороге появилась новая служанка. Хетти была маленькой и хрупкой темнокожей женщиной с бледно-голубыми глазами – и наголо бритой, как диктовала последняя мода на слуг-отверженцев. Одета она была в простые, но изящные темно-серые штаны, такую же курточку поверх сизовато-серой рубашки с круглым белым воротничком, обута же в бархатные тапочки на подошве из пробки, чтобы бесшумно сновать в них туда и сюда, не беспокоя высокородную госпожу.
– Звонили, миледи?
– Я уже несколько часов жду Бискарэя, – сказала Лилиат. – Нас с ним ждет важный деловой разговор. Узнай у… нет, спроси Севрен, не приходило ли каких вестей от него. Постой! Пусть лучше Севрен сама ко мне явится.
Севрен среди Ночных Трудяг была главой костоломов. В особняке она носила личину главной привратницы и старшины домашних слуг, кроме кухонных – теми распоряжался повар. Привратницей, кстати, Севрен являлась отличной. Наверно, сказывалась многолетняя практика внедрения в богатые дома, которые собирались ограбить.
Хетти поклонилась и выскользнула из комнаты.
Севрен появилась через несколько минут. Было видно, что она как раз собиралась куда-то на улицу. Вместо одежды служанки она облачилась в воровскую экипировку: тяжелые башмаки, прочные кожаные штаны и камзол, руки обнажены, если не считать стальных наручей. На поясе Севрен висел длинный кинжал с очень исцарапанной гардой в виде перевитых гадюк.
– Да, миледи? – сказала воровка. Ее поклон вышел неуклюжим, потому что присутствие Лилиат неизменно заставляло ее нервничать. В отличие от большинства отверженцев, Севрен не имела видимых шрамов. Коричневая кожа оставалась гладкой и чистой, темные глаза блестели – женщина выглядела здоровой, сильной, выносливой.
– Где Бискарэй? – спросила Лилиат.
– Ну… – сказала Севрен. – Он… там вызов бросили…
Лилиат нахмурилась:
– Это еще что такое?
– Биск велел вас не беспокоить, – ответила Севрен. Ей явно было не по себе.
– Рассказывай, – велела Лилиат, ощущая нарастающий гнев. От нее что-то утаивали, что-то, способное стать помехой великому делу!
– Кое-кому из Ночных Трудяг не очень понравилось, что Биск стал Ночным Королем, – начала Севрен. – Особенно тем, кто был близок Сухорукому Францу. Я к тому, что не могли же мы правдиво рассказать, что с Францем случилось. Для всех они как бы подрались, ну и Биск выиграл. Вот и стал кое-кто из тех, кого там не было, поговаривать, будто все провернули не по понятиям и Биск вовсе никакой не Король…
– Случилось-то что? – сердито наморщив лоб, спросила Лилиат. Если Биска низложат или даже убьют, с его преемником все придется начинать заново… а Ночные Трудяги ей были нужны. – Кто теперь Ночной Король?
– Нет, нет, – заторопилась Севрен. – Биск по-прежнему Король… во всяком случае, пока. Ему только что бросила вызов Глиста…
– Кто? Какая еще Глиста?
– Она возглавляет тех, что промышляют в клоаке, – ответила Севрен. – В общем, собирают воровской сходняк, будут решать, кому Королем быть. Только если Глиста против Биска пошла, значит думает, что перевес на ее стороне… или хочет по-быстрому дело провернуть, пока все не узнали. Так что сходняк, скорее всего, постановит Биска сместить, да и прирезать за самозванство. Если только мы всех своих не успеем подогнать и не проголосуем как надо!
– Где собирается ваш сходняк? – спросила Лилиат.
– Сама жду, должны вот-вот сообщить, – сказала Севрен. – Глиста только нынче вечером заявила о недовольстве, Биску пришлось сразу туда отправиться, а первых двух гонцов они обманули. Однако будут и другие, а сходняк никогда раньше полуночи не начинается. Так что все скоро узнаем.
– Я крайне раздосадована тем, что мне об этом сообщают только сейчас, – холодно проговорила Лилиат. – Кто с тобой идет на воровское судилище?
– Ну… все, кроме Карабен и Коротышки Жака, – запинаясь, выговорила Севрен. – Они останутся, чтобы… чтобы охранять вас, миледи…
– Пусть остаются сторожить дом, – сказала Лилиат. – Я иду с тобой.
Подойдя к одному из шкафов, она распахнула створки. Вытащила грубую блузу отверженки, плащ, башмаки без каблуков, толстый кожаный жилет и стеганый башлык вроде тех, что носят разносчики льда, чтобы головы не морозить.
– Но, миледи… – запротестовала было Севрен. – Там же заваруха начнется наверняка. А Биск говорит, вам рискованно в городе колдовать…
– Ты видела, как я дерусь, – сказала Лилиат, сбрасывая бледно-голубой пеньюар и облачаясь в приготовленное платье.
Башлык практически закрыл все ее лицо, оставив лишь узкий треугольник для глаз и рта. Снова сунув руку в глубину шкафа, Лилиат вытащила черный проклепанный пояс с двумя кинжалами в ножнах, больше похожими на небольшие мечи с клинками в локоть длиной. Застегнув пряжку, Лилиат вытащила кинжалы, проверила остроту дамасской стали и вернула оружие в ножны.
– Ты видела, как я дерусь, – повторила она. – И что я сделала с Сухоруким Францем.
– Да, миледи, – склонила голову Севрен. – Но я думала… это некий ангел… которого вы на помощь призвали…
– Нет, – сказала Лилиат. И сделала движение, столь быстрое, что отверженка только ахнула, обнаружив Лилиат рядом с собой. Рука миледи уже перехватила рукоять ее кинжала.
– В бою мне помощь ангелов не нужна, – сказала Лилиат. – Я – это я. В чем Глиста, на свою беду, скоро и убедится.
– Да, миледи, – прошептала Севрен. – Я… там, наверно, кто-нибудь уже с новостями пришел. Я, пожалуй, спущусь…
– Ступай, – сказала Лилиат. – Чем раньше мы явимся на этот ваш сходняк, тем оно лучше.
Они спустились как раз к появлению гонца. Это оказалась девушка без ноги, попрошайка с площади Демартена. Вся челядь уже собралась у черного хода, готовая к вылазке. Девушка, еще не отдышавшаяся после пробежки на костылях, при виде Севрен сразу начала говорить:
– Яма! Яма, где статуи! Рэбб и Ализон-Тэ поймали одну из подземных крыс и все как есть вытрясли!
– Остальным сказали? – спросила Севрен.
– Да, слух сразу пустили, – возбужденно отвечала девчонка. – Ализон-Тэ побежала в сады, Рэбб – к старым причалам, Крошка Яст – обратно на Демартен…
– Отлично, – перебила Севрен. – Молодцы. Теперь дуй к Пьетеру в дом у стены, пусть шлет всех, без кого может обойтись!
– А мне можно со всеми? – с надеждой спросила девушка.
Севрен кивнула. Нищенка ловко развернулась на костылях и поскакала за дверь.
– Яма со статуями, – сказала Лилиат. – Где это?
– Это старый гравийный карьер южней города, за Неповым перекрестком, – сказала Севрен. – Туда сбросили жуткие статуи ангелов, что наваял тот мужик.
– Какой мужик?
Севрен пожала плечами. За нее ответила горбунья Эррил, считавшаяся очень ученой:
– Маг, что когда-то давно пытался делать образа в виде статуй. Эти статуи пугают саранцев, вот их и убрали подальше. Того мага звали…
– Чалконте, – медленно проговорила Лилиат. – Я знаю его работы. Они несравненны.
Чалконте, обвиненного во всех мыслимых ересях, сожгли у столба. А случилось это лет через десять после того, как он сотворил Дюжину алмазных икон, то есть около столетия… нет, больше двух столетий назад – Лилиат иногда забывала добавить годы своего сна. Она сама когда-то начинала свой путь во многом благодаря запрещенному отрывку из рабочей тетради Чалконте. Он там многое описал – от своей невероятно быстрой техники набросков для икон до экспериментов со статуями и другими трехмерными изображениями для вызова ангелов… с переходом к еще более рискованным техникам – Чалконте пытался создавать «живые иконы».
– А я думала, статуи уничтожили, – добавила Лилиат. – Интересно будет взглянуть на них!
– В этом еще одна веская причина для страха, – сказала Эррил. – Те, что из мрамора, невозможно разбить, те, что из бронзы, невозможно расплавить. Вот их и стащили в старый карьер, чтобы там закопать. Однако время от времени случаются мокрые зимы, и паводками все размывает. Тогда начинается великое препирательство, кому зарывать их обратно: городу, храму или королеве. В общем, там пятый год уже все наружу торчит.
– Поспешим же, миледи, – напряженным голосом сказала Севрен. – До Ямы отсюда час ходу, а нам надо собрать как можно больше народу до полуночи!
Согласно кивнув, Лилиат повела свой маленький отряд наружу. Черный ход, предназначенный для прислуги, выводил во внутренний дворик. По левую руку находились конюшни, прямо – ворота на улицу. Они стояли запертые, лишь калитку караулили двое: Карабен и Коротышка Жак – этот последний был, естественно, здоровенным верзилой, вооруженным дубиной.
– Никого не впускать, кроме меня, – приказала Лилиат оставшимся дома. – Никого! Поняли?
– Так точно, миледи, – ответствовал Коротышка. Карабен лишь наклонила голову: поняла, мол. Она не могла говорить. Лицо ниже носа покрывала маска, прятавшая какое-то жуткое увечье челюсти либо рта.
– Нам нельзя идти по улице толпой, миледи, – нерешительно проговорила Севрен. – Иначе стража напустится…
– Пробирайтесь как всегда, – сказала Лилиат. – Я последую за вами скрытно.
– Как скажете, миледи. – Севрен подала знак, и восемь отверженцев поочередно выбрались на проспект Делорда, чтобы влиться в толпы рабочих, возвращавшихся по домам. Здесь же сновали мириады лоточников, предлагавших пирожки, угрей в желе, дрова, шляпы, цветы, скобяной товар. Шли по своим делам солдаты, барочники, счетоводы, школяры… Кто-то входил в винные лавки, вываливался из таверн. Мерно шагала городская стража, чернорабочие-отверженцы подметали с мостовой лошадиный навоз, вывозили мусор, понемногу резали кошельки…
В толпе вроде той, что поздним вечером запруживала улицы Лютейса, могла затеряться целая армия.

Сидя в своей комнатке наверху Башни, Доротея смотрела наружу сквозь узкое стрельчатое окошко. Отсюда она видела лишь узкий сектор восточной стороны города, но картина ей нравилась. Свет медленно уходил. Там и сям вспыхивали крохотные огоньки, а где-то, где сходилось множество факелов, распускались огненные цветы. Озарялись богатые дома, где вечерами щедро жгли свечи. Еще виднелось несколько оазисов почти дневного света: здесь поработала ангельская магия. Обычно к освещению привлекали серафимов, чья область деятельности так или иначе затрагивала свет. Часто призывали и херувима Зимитаэля, ведавшего огнем.
Стук в дверь немало удивил Доротею, потому что Матушка уже нанесла ей ежевечерний визит, доставив ужин и ведерко воды. А еще Матушка не стучала. Лишь громко звенела ключами, прежде чем отпирать.
И вот ключи прозвенели, но дверь медлила открываться. Вновь раздался стук, и Доротея машинально отозвалась:
– Входите!
Матушка отворила дверь и впустила капитана Рошфор. Та была при шпаге, но без пистолетов. И без перчаток. Она поклонилась, сняв шляпу. Доротея рассеянно кивнула в ответ. Ее вниманием еще владел чарующий пейзаж за окном, а разум продолжал трудиться над тайной, окутывавшей ее встречу с троицей ровесников. Она все же была уверена, что их некоторым образом соединил ангел. Она это чувствовала… или так ей казалось. Вот только остальные трое не являлись завзятыми магами. И никого в последнее время не вызывали, а сообща и подавно…
Рошфор что-то сказала, вернув ее к настоящему.
– Я вина принесла, – повторила капитан, показывая бутылку и два оловянных кубка.
– Почему? – удивилась Доротея.
Рошфор ответила не сразу. Усевшись на соломенный тюфяк, она прислонилась спиной к стене и вытянула длинные ноги, так что шпоры скрежетнули по камню. Поставила бутыль и кубки так, чтобы можно было легко дотянуться.
– Хочу побеседовать с тобой, Доротея, – сказала она наконец.
– Почему?
– Потому что ты меня не боишься.
Доротея подняла брови. Вот теперь Рошфор полностью завладела ее вниманием. Девушка пристальней пригляделась к офицеру кардинала. Шрам через все лицо, морщинки у рта… И руки… Рошфор ей в глаза не смотрела, вместо этого занявшись вином и аккуратно разливая его по бокалам.
– Очень немногие со мной разговаривают без страха, – сказала она, протягивая кубок Доротее. – Обычно это только на пользу делу, но порой… порой даже мне хочется видеть на лицах окружающих не страх, а нечто иное.
Доротея взяла кубок и села рядом с Рошфор. Попробовала напиток. Вино оказалось отменное, из Бароля. Куда лучше приторного, отдающего плесенью пойла, которым хозяин таверны расплатился с ней за обновленную вывеску.
– Когда мы только встретились, я переоценила ваш возраст, – сказала Доротея. – Вы, наверно, слишком отдавались вызову ангелов…
– Кардинал себя не щадит, и нам, поборникам, не годится отставать от нее во имя службы Сарансу, – ответила Рошфор. Отпила вина и добавила: – Кстати, завтра мне исполняется двадцать семь.
Доротея кивнула для поддержания разговора, но про себя удивилась, как много откроила от себя Рошфор, не достигнув, оказывается, даже тридцати лет. Выглядела она, во всяком случае, лет на десять старше.
Все ангельские маги знали, чем отзывается их работа. Некоторые бережно хранили каждую крупицу отпущенного времени, всячески избегая вызова ангелов могущественней, чем Престолы. Некоторые затевали сложную игру в равновесие, вызывая (или прося других вызвать) ангелов для стирания знаков возраста и вливания новых сил в угасающие тела. Однако это плохо работало. Ангелы крайне неохотно отменяли сделанное их собратьями, будь это намеренное свершение или побочный эффект, поэтому приходилось вызывать ангелов все более высокого ранга… и так далее.
– А мне в следующем месяце сравняется девятнадцать, – сказала Доротея. – Вот думаю, к тому времени меня еще будут здесь держать?
– Ты в гостях, – несколько торопливо поправила Рошфор. – Я постаралась обеспечить тебе все удобства, какие вообще здесь возможны.
– Все же, думаю, я в заключении, – спокойно проговорила Доротея. – И не могу взять в толк почему. Может, расскажете?
Рошфор зорко глянула на нее. Потом вновь уставилась в кубок, который держала в ладонях. Пальцы у нее были длинные, изящные, запястья жилистые, на предплечьях играли крепкие мышцы. Руки фехтовальщика, прошедшего множество поединков.
– Дело в твоем таланте иконотворца, в твоих набросках. Подобное наблюдалось и ранее. Многие храмы усматривают здесь первый шаг к иным, запретным вещам… начатки ереси.
– А кто еще этим занимался? – спросила Доротея. – Я думала, я сама открыла подобную технику, но… впрочем, чему тут удивляться. Люди много веков ангелов вызывают…
– Одним из твоих предшественников был Чалконте. И еще та истарка, Дева Элланды. В определенных кругах их обоих никак не могут забыть.
– Чалконте еще статуи делал, верно? – спросила Доротея. – Чтобы через них вызывать. Только у него не получилось.
Деятельность Чалконте предпочитали напрямую не обсуждать, но Доротее попадались ссылки на него в распространенных работах по иконотворчеству. А в библиотеке Деграндена, что в Бельхолле, в зеленом читальном зале было выставлено несколько икон его работы. Доротея при случае любовалась дивным искусством Чалконте… насколько позволяли толстые стекла витрины.
– Статуи были частью его еретической деятельности, – сказала Рошфор.
– А я привыкла считать Деву Элланды героиней Истары, – удивилась Доротея. – Она столько народу спасла, когда Паллениэль обезумел… или что там с ним произошло…
– Что именно случилось в Истаре, никто толком не знает. Лишь то, что виной всему действительно Паллениэль, – сказала Рошфор. – Может, кто-то и докопался до истины, но хранит ее под семью замками. И еще есть основания думать, что Лилиат сама была как-то замешана в случившемся. Она возглавляла некий культ, чтивший Паллениэля. Они называли своего Архангела Достославным. – Рошфор покосилась на Доротею, потом вновь принялась что-то высматривать в темном вине. – Лилиат в самом деле вывела через границу много тысяч людей, но чуть позже исчезла при таинственных обстоятельствах. Возможно, была убита теми, кто ее винил в зольнокровной эпидемии. Все оттого, что культ Паллениэля был признан сектантским, его планировали разогнать. А еще она была замешана во вполне мирских политических интригах, так что… как знать…
– А еще она делала наброски икон, – докончила за нее Доротея.
– Да. И тем прославилась, – тяжело проговорила Рошфор. Вновь посмотрела на Доротею и быстро отвела взгляд.
– Что вы увидели? – спросила художница. – Вы отвернулись так, будто на солнце посмотрели после тумана. Я что, сияю? Или, может, вам стыдно в глаза мне смотреть?
Рошфор глотнула еще вина.
– Ты… есть в тебе что-то, что напоминает мне о другой… хотя на нее ты совсем не похожа, – прошептала она. – Я любила ту женщину. И ее мне пришлось привести в Башню. Сюда…
– По веской причине? – спросила Доротея.
– По очень веской, – трудно вздохнула Рошфор. – Да… Она изменила королеве, изменила Сарансу… и даже… мне.
– И она более не вышла отсюда?
– Живой – нет.
Некоторое время Доротея обдумывала услышанное. Рошфор больше на нее не смотрела. Залпом допила вино и налила себе еще.
– Думается, вы сами уподобились ангелу, неизменно трудящемуся в своей области, а стезя ваша – исполнение кардинальских приказов, – сказала Доротея. – И все же я не считаю, что ее высокопреосвященство заточила меня сюда по достойной причине.
– Люди сложнее ангелов, – ответила Рошфор.
Доротея кивнула, изображая согласие, но на самом деле – просто из вежливости. Она не верила, что по сложности внутреннего устройства ангелы уступали людям. В конце концов, понятие «сферы деятельности» было человеческим изобретением. Практикующие маги со временем обучались направлять ангелов на дела далеко за пределами исторически устоявшихся описаний их «вотчин». Оттого сам собой напрашивался вопрос, следовало ли вообще рассуждать о пределах возможностей…
Несколько минут они молча потягивали вино, потом Рошфор снова подала голос:
– Мне жаль, что пришлось доставить тебя сюда.
– Я не из тех, кто очень беспокоится о том, что уже случилось, или о том, что может случиться, – сказала Доротея. Посмотрела на свою босую ступню, пошевелила пальцами. – В этом плане, наверно, я в маму. Мы с ней предпочитаем жить здесь и сейчас. Идем по песку и не оглядываемся на то, как море смывает наши следы… Знай себе радуемся волнам, лижущим наши ноги, и ракушкам, которые подбираем. Да и слишком далеко вперед, за горизонт, стараемся не смотреть…
– Мне пора, – сказала Рошфор, но никуда не пошла.
– Как вы думаете, – спросила Доротея, – если я попрошу ее высокопреосвященство меня отпустить, она освободит меня?
– Нет, – сказала Рошфор. – Но… она может пойти навстречу… если ее попрошу я.
Доротея уставилась на нее, и на сей раз Рошфор не отвела взгляда.
– Вам, наверно, нужно что-то в отплату? – спросила Доротея негромко. – В отношении постельных утех я опять-таки разом и в маму, и в папу, то есть смотрю на это дело просто… но я с кем-то ложусь лишь потому, что вот с этим человеком мне хочется заняться любовью… Не выгоды ради… И уж точно не уступая угрозам.
Рошфор ничего не сказала. Стремительно спрыгнув с тюфяка, поставила бутыль и бокал, подхватила шляпу и устремилась к двери. Уже на пороге она все-таки остановилась, держась за дверное кольцо, и сказала очень тихо, будто обращаясь не к Доротее, а к окованным железом доскам:
– Надеюсь, у тебя никогда не появится причина бояться меня.
И скрылась за дверью, и ключ со звоном и скрипом провернулся в замке.

13

С тех пор как Лилиат оставила позади городские пределы, несколько раз начинался и прекращался дождь. Крупные капли принимались неуверенно падать, стуча по камням и хлюпая в лужах… через пару минут порыв ветра уносил дождевое облако прочь, появлялась луна – и светила, пока следующая туча снова не начинала кропить дождем.
Поначалу отверженцы двигались в толпе как ее неотъемлемая часть. После Непова перекрестка на дороге почти никого не осталось, в столь поздний час добрым людям здесь нечего было делать. Осталась лишь серая вереница воров, грабителей, разбойников, прохиндеев, мошенников, карманников, домушников, форточников, попрошаек, обманщиков и прочих носителей добродетели; изливаясь с Непова перекрестка, Ночные Трудяги всех мастей сворачивали на узкую тропку, что вилась среди невысоких холмов, ведя на восток, в сторону гравийных карьеров.
Они добрались до цели как раз к полуночи. Ветер отнес прочь тяжелую, но так и не пролившуюся тучу, небо ненадолго прояснилось… луна сияла во всю мощь, так что Лилиат разглядела: знаменитая Яма представляла собой не одну, а целых три глубокие выработки, вложенные одна в другую. Они уходили в земные недра концентрическими кругами, а по краю тянулась дорога. Внешний круг она обегала против часовой стрелки, на среднем круге меняла направление на противоположное, а в самый низ вновь спускалась противосолонь, и весьма круто. В какой-то момент тропку сменяла последовательность ступеней и мостиков… последняя, самая длинная лестница уводила бы в кромешную тьму, если бы там уже не собралось несколько сотен Ночных Трудяг – отверженцев, и почти каждый принес с собой факел, а некоторые держали ярко светившие фонари.
В потемках люди казались сплошной серой массой, нарушаемой бледными мраморными, темными гранитными и поблескивающими бронзовыми фигурами. Некоторые вздымались над толпой – крылатые изваяния высотой по восемь-девять футов. Другие были высотой с человека или меньше, но на людей походили далеко не всегда. Престолы представляли собой странные геометрические конструкции из колец, крыльев, корон. Иные вовсе навевали воспоминания о зверолюдах, хотя нимбы и крылья все же заставляли признать их ангелами неведомого порядка.
Присутствие статуй Чалконте Лилиат ощутила еще до того, как начать в длинной череде отверженцев свой спуск вглубь карьеров. Ей доводилось немало читать о том, что Чалконте, мол, потерпел сокрушительную неудачу. Тем не менее чувство потенциальной связи с ангелами становилось невероятно сильным. Вот это да!
Чалконте действительно не преуспел, подумала она затем, хотя находился на волосок от удачи. Он пытался создавать иконы, обладавшие высотой, шириной и глубиной, полагая, что три измерения надежнее привяжут ангела к вещному миру и облегчат призывание, уменьшая таким образом бремя мага, сберегая его жизненную энергию.
И вот этого достичь он не смог. Статуи не срабатывали как иконы, но ощущение давнего, остаточного присутствия множества ангелов крепло с каждым шагом. Заключить частицы ангельской сути в камень и бронзу Чалконте все же сумел.
Лилиат даже улыбнулась, показав мелкие, очень острые зубы. Как довольная кошка при виде мыши, загнанной в угол. Чалконте, прославленный маг и еретик, творил статую за статуей, вновь и вновь пытаясь сделать то, что она освоила еще в начале пути – и ушла далеко вперед.
Более того. Лилиат вполне могла притянуть к себе частицы ангельской силы, пойманные внутри статуй. Конечно, она это сделает только при последней нужде, ведь подобное деяние неизбежно унюхают все городские маги. Во главе с кардиналом…
– Похоже, нас тут достаточно, чтобы они поняли, – шепнула Севрен, когда вереница спускавшихся придержала шаг, позволяя подняться кому-то поскользнувшемуся на тропе. Севрен указала вниз, на самое дно. – Наши вон там, справа, Биск возле того жирного истукана… Глиста со своими стоит левее.
– Глиста – это которая? – спросила Лилиат.
– Она рядом со здоровяком, что держит фонарь, – сказала Севрен. – Видишь у нее длинную палку? Это багор мусорщика, каким пользуются в клоаке. У него острый крюк на конце. Удобно вытаскивать из дерьма всякую дрянь, но и оружие отличное…
– Выглядит старухой, – заметила Лилиат.
И правда, Глисте на вид было за шестьдесят. Спина согнута от вечной работы внаклонку в узких тоннелях, где такие, как она, искали поживу. У нее недоставало уха, выглядевшего отгрызенным, волосы представляли собой несколько жидких клочков. Убогие прядки лежали на бледной коже черепа круто завитыми колечками-червячками, возможно давшими ей прозвище.
– Я-то думала, – добавила Лилиат, – Биска вызвал кто помоложе!
– Среди Ночных Трудяг главное дело – хитрость, – ответила Севрен. – Хитрость поважней будет, чем молодость, сила и все такое. А Глиста – хитрей не сыскать. Еле-еле мы прознали про ее вызов! Я и сейчас не вполне уверена…
Севрен замолчала: череда идущих вновь поползла вперед, и в это время Биск, вскинув взгляд, заметил сперва Севрен, а после и Лилиат. Он, по обыкновению, был в маске, и вообще вокруг царили сумерки, но по тому, как он внезапно выпрямился, Лилиат поняла: ее появление оказалось неприятным сюрпризом. Он не хотел, чтобы она здесь появлялась.
Она изобразила улыбку, заставив себя не показывать гнев, вскипевший внутри. Разборки этих людишек не имели смысла. И вдобавок могли навредить ее планам. Недопустимо!
Достигая дна карьера, люди сразу уходили каждый на свою сторону. Кто к Бискарэю, кто к Глисте. Лилиат разглядела, что здесь имелась еще одна яма, как раз между двумя группировками. Не более тридцати футов в диаметре, а вот глубину оценить не удавалось, – наверно, порядочная была. Справа и слева вниз уходило по лесенке. В отличие от более основательных мостков и ступеней, эти живопырки выглядели сооруженными наспех, на один вечер.
Когда новоприбывшие обходили эту последнюю яму, Бискарэй вышел навстречу, чтобы приветствовать их. Здесь, при посторонних, он не стал ни кланяться Лилиат, ни оказывать ей знаки особенного внимания. Поздоровался с Севрен и сразу со всеми. Но, когда их укрыла толпа, он наклонился поближе и хрипло шепнул, так, что услышала лишь Лилиат:
– Миледи! Вам здесь вовсе не место…
– Тебе может пригодиться моя помощь, – возразила она, оглядывая карьер. – Людей с обеих сторон поровну. Когда начнется схватка, кто должен погибнуть первым? Глиста?
– Общей битвы не будет, – сказал Бискарэй. – Ни у кого нет перевеса. Глиста пыталась утаить сходняк, чтобы разделаться со мной по-тихому. Но коли не сработало, большое махалово затевать она не отважится…
– Что, так ни с чем и уйдет?
– Нет. Будет поединок… там, внизу.
– Выйдешь биться со старухой? – спросила Лилиат. Под башлыком не было видно гримасы, лишь презрительно сморщенный нос.
– С ее представителем, – сказал Бискарэй. – Видите рядом с ней бабу? Ее зовут Кейт Бессолнца. Она из клоаки вылезает, только если Глисте надо кого-нибудь замочить. Да и тогда работает ночами или где-нибудь под землей. Говорят, в темноте видит… Думаете, зря они затеяли сходняк именно здесь?
Лилиат склонила голову набок, разглядывая Кейт. Та была существенно моложе, выше ростом и несравненно крепче Глисты. Ее одежду составляли изорванные обноски, унаследованные от полудюжины отверженцев. Натянутые кое-как, они плотно облегали мускулистое тело, а там, где кожа оставалась открытой – на руках, ногах, на лице, – все было густо измазано то ли глиной, то ли какой-то краской темно-серого цвета. Она отворачивалась от слишком яркого света факелов и фонарей, а когда открывала рот, становилось видно, что зубы у нее зачернены и заострены.
– Каким оружием она пользуется? – спросила Лилиат, поскольку ничего не сумела заметить.
– Когда брошен вызов, в яме оружие не дозволяется, – тихо ответил Бискарэй. – Это еще одна причина, по которой Глиста ее выбрала. В другом каком месте, скажем на мельнице Лучника, у меня было бы преимущество. Но здесь, в темноте ямы, бьются голыми руками… Я, конечно, приложу все усилия, но вам, миледи, может понадобиться новый слуга.
– Вот уж не думаю, – начала было Лилиат, но ее прервал внезапный крик, тотчас подхваченный и повторенный обеими сторонами:
– Вызов! Вызов! Кто у нас Ночной Король? Кто у нас Ночной Король?
Первой на вопрос ответила Глиста. Ее подняли и поставили на плечи изваяния ангела Йераваэля, и она принялась размахивать своим багром мусорщика. Шум постепенно улегся, даже на стороне Бискарэя. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением и треском огня, случайным кашлем да шорохом переступающих ног.
– Франц Сухорукий был нашим Ночным Королем! – выкрикнула Глиста. Голос ее, оказавшийся низким и гулким, далеко разносился по карьеру. Вдобавок эта женщина явно знала, как разговаривать с толпой. – Франц был убит! Далеко отсюда и при странных обстоятельствах. Теперь вот Бискарэй стал звать себя Ночным Королем, но разве он им является? Он не был провозглашен, ему не бросили вызова! И вот я оспариваю его титул! Я – Глиста, я – истинный Ночной Король!
Раздались крики, приветствия, люди на ее стороне принялись скандировать:
– Глиста! Глиста! Глиста!
Приверженцы Бискарэя стояли молча. Многие сжимали оружие и выглядели готовыми немедленно драться.
Постепенно крики начали утихать. Бискарэй кивнул и взобрался на бронзовую статую какого-то Престола, утвердив ступни на ангельских крыльях. Поднял руку и помахал, не сжав кулака, словно все здесь были ему друзьями.
– Ночной Король, – сказал он, – это я.
Он не кричал, голос слегка глушила неизменная маска. Прежде он носил ее, пряча шрамы, теперь – скрывая их отсутствие, потому что Лилиат исцелила его. Однако глуховатый голос лишь вынуждал людей слушать внимательнее. – Значит, вызываешь меня, Глиста? На голосование или на поединок?
Глаза Глисты вспыхивали в факельном свете, она поворачивалась туда и сюда, в последний раз оценивая численность обеих сторон. Равенство сил сомнения не вызывало, более того – возможно, Бискарэй даже набрал бы некоторое большинство. Между тем отверженцы продолжали спускаться в карьер, и те, что подходили последними, скорее всего, поддерживали Бискарэя, а не Глисту. Голосованием ей победить не удастся.
– На поединок, – сказала она.
– Неужто осмелишься? – спросил Бискарэй. – Какая отвага!
Многие захихикали, даже на стороне Глисты.
– С моим представителем! – ответила она, не давая втянуть себя в перебранку. И указала вниз, туда, где стояла Кейт Бессолнца.
Та, задрав голову, ощерилась в улыбке, как собака при виде хозяйки. Лилиат присмотрелась: зубы у нее вправду были стесаны, и по меньшей мере на двух блестели стальные наконечники.
– В яме, как велит нам обычай, – продолжала Глиста. – Обычай, который ты пытался попрать, Биск! Думал небось, вот пырну Франца в спину – и дело с концом? Не вышло! Полезай в яму!
– Франца я в спину не бил, – совершенно правдиво отвечал Биск.
Но прежде чем он успел сказать что-то еще, рядом с ним выросла Лилиат. И встала, легко балансируя на кончике простертого ангельского крыла и лишь для вида придерживаясь за плечо Бискарэя. На самом деле ее пожатие означало: молчи!
– Представителем Бискарэя буду я, – громко сказала она. – Ночному Королю мало чести о таких, как вы, руки марать!
Глиста неотрывно взирала на нее через площадку. Факельный свет порождал в зорких старческих глазах красные блики.
– А ты еще кто такая? – спросила она. – Бьюсь об заклад, ты из наемных убийц. Небось в кругленькую сумму встала юному Биску… Вот только в яме клиночками пользоваться нельзя. У нас тут все по-нашему, по-старинному…
Лилиат демонстративно пожала плечами. Медленно извлекла свои кинжалы и рукоятями вперед передала их Севрен. Руки с плеча Бискарэя она не снимала и чувствовала, как он напрягся, желая что-то сделать или сказать… однако из повиновения не выходил, верно воспринимая ее пожатие как приказ.
– Давя червей, я до сих пор без клинков обходилась, – громко произнесла Лилиат. – А уж личинок их вовсе щелчком убивала.
Кейт Бессолнца зашипела, скаля заостренные зубы.
– Внизу, во тьме, как раз черви при власти, – проскрежетала Глиста. – Те самые, что в итоге всех поедают.
– Я только не слыхивала, чтобы они сперва кого-нибудь убивали, – возразила Лилиат. – Бискарэй – Ночной Король. Давайте устраним все сомнения здесь и сейчас. Кто спускается первым?
– Пойдете вместе, – заявила Глиста. – Таков обычай, так всегда делалось… могла бы и знать. Как тебя зовут, кстати? Кого велишь поминать?
– Думаю, вы всяко-разно запомните, – ответила Лилиат, и теперь в ее холодном голосе не слышалось ни тени насмешки. – Недолго вам всем осталось, но все же… Раз уж придется иметь дело с червями, почему бы мне не назваться, скажем… Змеей Бискарэя.
Старуха передернула плечами:
– Зовись как угодно… разницы все равно нет. Убей ее ради меня, Кейт!
Бессолнца, усмехаясь, направилась к лесенке со своей стороны ямы. Двигалась она несколько странно, заметно горбясь, но с обезьяньей ловкостью. Голову, впрочем, она несла высоко. И не сводила глаз с противницы.
Бискарэй наклонился поближе к Лилиат.
– Ты еще можешь отказаться, – шепнул он напряженно. – Не думай, что сможешь убить ее зольнокровием, как Франца, это здесь не прокатит…
– Я просто так с ней покончу, – шепнула в ответ Лилиат. – С ней и со всем этим безобразием. Надо было давным-давно мне все рассказать, пока нарыв не созрел.
– Я… я не предполагал, что мне бросят вызов, – сбивчиво забормотал Бискарэй. – Но ты не должна собой рисковать! Кейт Бессолнца – сама смерть…
– Ты хотел сказать, мертва или скоро умрет, – перебила Лилиат.
Она спустилась со статуи, и толпа расступилась, пропуская ее к лестнице с ближней стороны ямы.
Там, стоя напротив, Кейт Бессолнца сплюнула в глубину – и вдруг, бегом бросившись вперед, даже не сошла по ступенькам, а соскользнула, слетела. Впрочем, Лилиат ничуть не уступила ей в скорости, в том числе и на лесенке. Грубое дерево обожгло руки сквозь тонкую кожу перчаток, но Лилиат лишь крепче сжимала шесты лесенки внутренними сторонами ступней, придерживая свой спуск и поглядывая вниз: далеко ли до дна?
Она видела во тьме. Ее зрение было нечеловечески обострено, как и все прочие чувства. Ни один смертный не мог с ней равняться силой и скоростью; каких врагов ей бояться?
…Такая самоуверенность едва ее не сгубила. Приближаясь ко дну, одолев уже футов шестьдесят из примерно восьмидесяти, она поняла, что Глиста уже сжульничала. Внизу находились люди. Они думали, что остаются совершенно невидимыми, но Лилиат различила смутные силуэты. А слух подсказал, что у подножия лестницы ее ждут с ловчей сетью, оснащенной грузиками для метания.
В дюжине футов от дна, уже видя не только тени затаившихся, но и белки их глаз, Лилиат прыгнула. Ее противники размахнулись сетью, но опоздали. Грузики лишь мазнули ее по спине, она же приземлилась прямо на одного из метателей, свалив его и смягчив собственное падение. В момент столкновения она ударила его в горло, сплющив гортань. Тотчас отскочила и метнулась прочь.
Там ожидали еще двое, не считая Кейт, затаившейся где-то поодаль. А еще дно ямы вовсе не являлось чистым и ровным, как опять-таки самонадеянно предполагала Лилиат. Она различала какие-то крупные очертания, пятна сущего мрака в окружающей темноте. Яма оказалась полна валунов и поверженных статуй. Два изваяния были крылатыми ангелами примерно в рост человека, и виднелся еще Престол – раза в два больше.
Уцелевшие ловцы потихоньку собирали свою сеть, готовя новый бросок. Судя по тому, как они расположились и как двигались, Лилиат поняла – они не видели ее. Но они были опытными подземельщиками, привычными к поиску сокровищ, к охоте на крыс и людей в тоннелях и темных клоаках, где приходилось на слух ловить малейшее движение. Возможно, сейчас они пытались отследить ее дыхание, тяжелое пыхтение человека, испуганного неожиданной схваткой.
Вот тут они просчитались. Лилиат уже успокоила дыхание и затаилась в полной тишине, в свою очередь прислушиваясь.
Нападающие сошлись вместе. Один взял другого за руку и начал выстукивать какое-то сообщение пальцем по тыльной стороне его кисти. После чего они единым, слитным движением метнули сеть в сторону своего поваленного товарища, видимо сориентировавшись по звукам последних судорог тела.
Когда они двинулись вперед, желая выяснить, что же попалось в сеть, – Лилиат атаковала. Первому достался удар в пах, бросивший его на колени. Лилиат мгновенно схватила его голову и крутанула на три четверти круга, так что хруст сломанной шеи породил в яме эхо. Подцепила обмякшее тело под мышки и швырнула в оставшегося, сбив того с ног. Пока упавший барахтался, пытаясь высвободиться, Лилиат завладела ножом с пояса убитого – и нанесла два быстрых удара.
Но в это самое время что-то со свистом рассекло воздух. Лилиат вскрикнула, не столько от боли, сколько от гнева – арбалетный болт ударил ее повыше груди, выйдя под правой лопаткой.
Вот, стало быть, и Кейт Бессолнца… Ее правая рука опустила маленький арбалет, какими пользовались отверженцы, левая прикрывала крохотный фонарик с огарком свечи. Фонарик испускал узенький луч света, впрочем, достаточный для прицеливания.
Кейт как раз вытаскивала из рукава кинжал, когда Лилиат метнула трофейный нож, без промаха поразив подземельщицу в левый глаз.
Кейт Бессолнца упала, не издав ни звука, лишь тело глухо бухнуло оземь.
Лилиат замерла в полной неподвижности, вслушиваясь в тишину. Ее слуха достигал невнятный ропот толпы, оставшейся наверху, но здесь, внизу, все оставалось спокойно.
Она ощупала засевший болт и, нечаянно слегка сдвинув его, поморщилась от боли. Завела руку за плечо, коснулась пальцами наконечника… Тело оказалось пробито насквозь, с каждым выдохом на губах пузырилась кровь. Странная такая, порождающая собственный серебряный свет…
Итак, стрела пробила ей легкое. Обычный человек уже лежал бы пластом, пребывая на краю смерти. Лилиат обычным человеком не была, но и ей предстояло захлебнуться собственной кровью.
Если только не исцелиться ангельской магией.
У нее не было при себе ни единой иконы. Она пошла на этот риск, опасаясь обыска, если бы кто-то усомнился, что она и впрямь отверженка из числа Ночных Трудяг. Никакая Гветиниэль не примчится исцелять ее плоть, никакой Бехераэль не остановит кровотечения, никакой Эррекулиэль не поможет восполнить кровопотерю…
Взвившаяся ярость отодвинула боль. Лилиат не могла позволить себе умереть! Ее ждала будущность, неподвластная ничтожным смертным с арбалетными стрелами!
Да, у нее не имелось икон. Но статуи, наваленные кругом и там, наверху, содержали обрывки ангельской магии. И Лилиат была единственным существом на всем свете, знавшим, как воззвать к этим клочьям и вобрать в себя их первозданную мощь.
Спасибо Чалконте – он облегчил ей работу. В обычных условиях ей пришлось бы вызывать ангела, подчинять его, медленно вытягивать из него силу… Маг-отступник сделал это за нее. Притом что сам не знал, чего достиг и как можно применять силу, которой умудрился наделить свои статуи.
Правой рукой Лилиат взялась за оперение болта, левой сжала древко чуть позади головки. Это было нелегко, но она плотно сжала пальцы – и сломала стрелу.
Она даже не пыталась удержать вырвавшийся вопль, порожденный наполовину мукой, наполовину гневом. Эхо унеслось наверх, отражаясь от стен. Лилиат слышала, как притихла толпа. Люди с факелами подошли ближе к краю – отверженцы заглядывали вниз, безуспешно пытаясь рассмотреть, что же делается на дне.
Сломанное древко серьезно разбередило рану. Светящаяся серебристая кровь хлынула на руки, стало трудно удерживаться на ногах, и это невзирая на всю ангельскую силу, что она впитала давным-давно.
Эту силу следовало пополнить, и как можно скорей. Лилиат расширила свое сознание, нащупывая ангельское присутствие в ближайших статуях, низверженных в яму. Она постигла их, приняла их имена, одолев слабенькое сопротивление, ибо заточенные частицы еще хранили связь с сущностями в Небесах. В голове зазвучали жалобные крики: ангельские клочки рвались из оков, наложенных на них Чалконте, стремились покинуть свои бронзовые и мраморные узилища. Они отчаянно пытались избегнуть уготованной им участи, но Лилиат никаких жалоб не слушала.
Ее воля и на этот раз оказалась сильнее. Возобладав, Лилиат втянула и присвоила их силу.
Боль сразу отступила, хотя и не исчезла совсем. Лилиат сделала глубокий, медленный вдох. Кровь больше не пузырилась у рта. Рваная рана в груди полностью не закрылась, но ее края существенно сблизились.
Воспринятой силы оказалось недостаточно для полного исцеления.
Лилиат посмотрела вверх, где едва заметно светилось красноватое небо: там стояли с факелами отверженцы.
Ей предстояло рискнуть еще больше прежнего, но обойтись без этого она не могла. От раны следовало избавиться. Да и то непосредственная опасность грозила не ей, а отверженцам наверху. Всякий, касавшийся статуи, из которой она потянет ангельскую силу, либо погибнет от зольнокровия, либо станет чудовищем.
Лилиат вновь расширила сознание, мысленно вопрошая статуи, ища сильнейшие сгустки магии, выясняя имя и природу каждого ангела. Она все их ощущала, все эти жалкие обрывки ангельской мощи, заточенные в камень и бронзу.
Два особенно выделялись. Быть может, Добродетели, а то и Силы. Один из них находился у ямы со стороны Биска, другой – там, где расположилась Глиста.
Лилиат вновь улыбнулась и сосредоточилась на Даршентиэле, соседствовавшем с Глистой. Заточенный клочок метался туда и сюда, ища спасения. Лилиат непреклонно вобрала его весь целиком, сполна насладившись собственной силой и властью.
Рана закрылась полностью, дыхание вновь стало глубоким и ровным. Лилиат вновь была полна сил и готова к чему угодно, все чувства обрели бритвенную остроту.
Подойдя к убитым отверженцам, она пустила их одежду на тряпки, чтобы оттереть от крови лицо и одежду. Незачем людям видеть, как переливается серебром ее кровь… Правда, все счистить не удалось. Серебряные точки светились на одежде, пока она не окунула тряпку в кровь отверженца и не замазала ею свою.
Покончив с этим, она вернулась к лестнице и с паучьей быстротой полезла наружу, слушая крик, поднявшийся наверху. Все вышло как ожидалось, но Лилиат наращивала скорость, едва касаясь руками и ногами ступенек. Уже стали различимы отдельные голоса, прерываемые резким грохотом пистолетных и мушкетных выстрелов, жваканьем арбалетных тетив и, конечно, общим гвалтом.
– Там чудище! Берегитесь!..

14

Кардинал Дюплесси проснулась внезапно, вздрогнув всем телом. В первый миг она даже не поняла, что ее разбудило, но звук снова раздался. Женщина выглянула сквозь щель в шторах широкой раззолоченной кровати под балдахином. В спальне царила тишина, ставни были сомкнуты, дверь закрыта. Огромные часы на каминной полке тикали совершенно как всегда, стрелки стояли на цифрах два и три. А разбудил кардинала низкий гул, очень тихий и очень знакомый… хотя она уже много лет его не слыхала.
– Антон! – окликнула она, спуская ноги с кровати и всовывая ступни в отороченные мехом шлепанцы. – Антон!
Дверь тотчас распахнулась. Антон, ее ночной писец, вошел с высоко поднятым фонарем, добавив его свет к свету огарков в настольном канделябре. Позади Антона маячила поборница, уже со шпагой наголо. Врагов, правда, не было видно. Убийцы не лезли из камина, не пытались проникнуть в окна пятого этажа. Накинув поверх ночной рубашки алый халат, кардинал поспешила к конторке, где были разложены ее важнейшие иконы – в ожерельях, брошах и кольцах. Отдельно от прочих, на самой верхней полочке, пребывал самый маленький, но и самый могущественный образок – икона Ашалаэли.
– Ваше высокопреосвященство?..
– Вызовите капитана Рошфор. Удвойте здешнюю стражу. Всем подразделениям Звездной Крепости занять места по тревоге. Запереть все городские ворота. Сообщить во дворец королевы. Предупредить Дартаньян: близится опасность. Какая именно – мне пока неизвестно.
– Уже исполняется, ваше высокопреосвященство!
И Антон исчез, призывая младших писцов, подобно ему трудившихся в ночи. Они переписывали ее дневные приказы, оставаясь готовыми к любым неожиданным заданиям. Поборница убрала меч в ножны и встала в открытых дверях, загораживая проем.
Кардинал же склонилась над конторкой. Все иконы вибрировали, дрожа и подскакивая на полированной столешнице, и потихоньку собирались к подножию образа Ашалаэли, водруженного на верхнюю полку. От них шел звук – словно бы где-то очень далеко потревожили басовую струну арфы. Что-то беспокоило иконы. Некое мощное либо необычное применение ангельской магии, случившееся поблизости.
Андреа Дюплесси пристально вглядывалась в иконы, спрашивая себя, не настало ли время взывать к Ашалаэли – деяние одновременно желанное и внушающее страх. Она трижды в своей жизни обращалась к Архангелу… и платила тяжкую цену. Еще один вызов вполне мог прикончить ее… а преемника у кардинала не имелось. Никого, достойного воспринять жуткую ответственность сана, стать кардиналом Саранса и вызывать Ашалаэль. Что еще хуже, вокруг королевы так и роились весьма скверные советчики, а посему королевство нуждалось не столько в архангельской магии, сколько в твердой кардинальской руке на руле государственного корабля.
По крайней мере, так она себе говорила.
Впрочем, конкретно вызывать Ашалаэль было необязательно, кардинал вполне могла просто с ней пообщаться. Цена за это назначалась куда меньшая, хотя и ощутимая. Архангел не станет действовать и, возможно, отзовется слишком таинственно для понимания, так что все окажется бесполезно…
Однако иного выхода, похоже, не оставалось.
Кардинал коснулась пальцем иконы Ашалаэли. Все прочие образа тотчас замерли. Дюплесси перевела дух и молча устремила свою волю к Архангелу, пребывающему в Небесах.
Ашалаэль! Ашалаэль! Я не призываю тебя, прошу лишь ответа. Что такого пробудилось в Сарансе, чтобы обеспокоились небесные сферы? 
Сперва отклика не последовало. Однако кардинал ощутила присутствие, как бы огромный вес на том конце напряженной струны. Будто на морской рыбалке – при первой поклевке далеко в глубине.
Ашалаэль! Ашалаэль! Я не призываю тебя, прошу лишь ответа… 
Ее рука задрожала – чувствовалось приближение Архангела. Кардинал перехватила правое запястье левой рукой, чтобы удержать палец на иконе, и снова перевела дух.
Часы на каминной полке внезапно начали бить, а стрелки побежали в обратную сторону. В очаге зародились маленькие искрящиеся вихри. Младшие иконы подняли резкий звон, словно бы некий безумец, действуя руками и ногами, пытался играть сразу на четырех арфах. Поборница, охранявшая вход, шагнула назад и замерла в неподвижности.
Кардинал ощутила, как ее накрывает тень огромных крыл, и в комнате заметно похолодало. Даже теплый халат с подкладкой из меха куницы не спасал женщину от озноба. Пытаясь унять дрожь, она заговорила в третий раз:
Ашалаэль! Ашалаэль! 
Ответные слова оказались точно сосульки, пронзающие мозг. Они не звучали вслух, лишь ощущались.
Я здесь. 
Дюплесси понадобилось усилие, чтобы повторить свой вопрос.
Что произошло в королевстве, что нарушило покой? Кто? Где? 
И Ашалаэль ответила. В некотором роде.
От тяжести архангельского голоса кардинал, ослабев, сникла на пол. Все же у нее хватило самообладания убрать руку с иконы и отослать Ашалаэль туда, откуда та явилась. Ибо Архангел, поначалу отозвавшаяся столь неохотно, обнаружила явный интерес к миру смертных и вознамерилась полностью проявиться.
А это – у Дюплесси более не оставалось сомнений – означало бы собственную смерть кардинала. Последний вызов следовало отложить до времени последней нужды, когда уже несомненно случится нечто судьбоносное для державы.
– Ваше высокопреосвященство… вам помочь?
– Нет, нет, – хрипло прокаркала Дюплесси. И выпрямилась, хватаясь за конторку.
Ответ Ашалаэли заполонил ее разум. Кардинал шепотом повторяла услышанное, пытаясь вычленить точный смысл.
Маг-убийца насыщается осколками ангелов в развороченной утробе скалы… 
– Маг-убийца, – повторила кардинал.
Она нахмурилась и вздрогнула от приступа боли, которая быстро распространялась позади глаз. Ашалаэль никогда прежде не употребляла этого выражения. Дюплесси не встречала его и в хрониках, оставленных прежними кардиналами. Возможно, это было лишь описание, но не имя? Просто «маг, убивающий людей»? Ангелов с трудом удавалось принудить к человекоубийству… но все-таки удавалось. Гораздо чаще приходилось действовать опосредованно, не позволяя ангелу догадаться, к чему именно приведет его труд.
Вот так, значит. Убивающий маг. Маг-убийца. С этим более-менее ясно.
– Осколки ангелов…
Опять сплошные догадки, хотя данную формулу Дюплесси смутно припоминала. Однако теперь голова попросту раскалывалась, мешая сосредоточиться. Кардинал оторвалась от конторки и, с трудом добравшись до кресла, рухнула на подушки.
– Антон! – вновь позвала она, прикрывая глаза старческой, покрытой морщинами кистью. – Вина с имбирем… глазной компресс…
– Сейчас ваше высокопреосвященство… Не позвать ли доктора Дегарнье? Или, может, в Крепость послать за магистром Хазурен?
– Лучше Дегарнье, – пробормотала кардинал. Голову и глаза терзала жестокая боль, заставлявшая бояться мозгового кровотечения. А это означало удар, ведущий к смерти или беспомощности… предупредить которую могло лишь ангельское вмешательство. – Скорее…
Все же, несмотря на сводящую с ума боль, кардинал силилась разгадать головоломку архангельского ответа. «В развороченной утробе скалы…» Эту словесную конструкцию она тоже некогда слышала или читала. Кардинал собрала в кулак свою громадную волю, чтобы отстраниться от боли и растущей дурноты, отгородить разум от скрученного страданием тела.
Память медленно прояснилась, мысли обрели стройность, начали оформляться выводы.
Утроба скалы. Развороченная. Овраг… ущелье… теснина… карьер? Тот большой гравийный карьер к югу от города? Шестикратно засыпанный и вновь вскрываемый наводнениями. Использованный как могильник для странных статуй Чалконте, казавшихся… такими неправильными. Они так и не стали полноценными образами, но в них содержалось что-то… лохмотья, обрывки… осколки…
– Рошфор! Рошфор уже здесь?
– Еще нет, ваше высокопреосвященство. Ее не нашли во дворце. Мы уже послали и к ней домой, и в Звездную Крепость.
– Пошлите еще гонцов, – пробормотала кардинал. Она не открывала глаз, чтобы взглянуть на писца. Под сомкнутыми веками и так взрывались фейерверки. – Передайте ей, пусть возьмет два… нет, три отряда поборников и отправляется к старому гравийному карьеру у Непова перекрестка. Ищите мага… арестуйте… он опасен…
Огни вспыхивали и метались, окутывая сознание. Сил больше не осталось. Кардинал наконец уступила их болезненной пляске и уплыла в беспамятство.

Агнес разбудил громкий и настойчивый барабанный бой. Тотчас спрыгнув с лежанки, девушка кинулась натягивать штаны и камзол, ибо спала в одном белье и рубашке. Она еще не обзавелась полным облачением мушкетера, но черная с серебром накидка скользнула на плечи так, словно заняла свое исконное место. Нахлобучивая черную с серебряными перьями форменную шляпу, Агнес одновременно присела натянуть сапоги.
Трое других кадетов, деливших с ней комнату, не показали ни подобного проворства, ни уверенности движений – особенно при тусклом ночнике, висевшем над дверью. К тому времени, когда Агнес стояла в полной боеготовности, при шпаге, оружейной перевязи и пистолетах, они еще ворчали спросонья и полуодетыми протирали глаза.
Агнес как раз проверяла, надежно ли застегнута перевязь и должным ли образом висят заряды, когда дверь распахнулась и внутрь, пригнувшись на пороге, шагнул великан. Край шляпы задел ночник, хотя тот висел в добрых восьми футах над полом.
– Ого! – воскликнул Сестуро. – Хоть один из вас, щенков, не оказался засоней. Ты со мной, Дескарэй! Остальным – доложиться Граппе, когда закончите наводить красоту!
Граппе была мастером строевой подготовки – угрюмая немолодая женщина, состоявшая из одних жилистых мышц, а ее голос пробивал навылет любую кирасу. Как многие мушкетеры, она пользовалась псевдонимом, подобно Францони с Сестуро. Долгая традиция мушкетеров повелевала людям знатнейшего происхождения слагать имена и наследство, полностью отдаваясь службе королеве. Что касается Граппе, острый нос, точь-в-точь как у королевы Софии, являлся свидетельством весьма немалых высот, с коих она сошла.
Агнес покинула комнату вслед за Сестуро, чуть задержавшись лишь для того, чтобы напоследок улыбнуться и помахать ручкой соседям. Вслед полетел сапог, пущенный с досадой, хотя и вполсилы. Агнес перезнакомилась с кадетами лишь накануне во второй половине дня, однако все уже успели сойтись в учебном бою, и Агнес всех победила. После чего просадила половину карманных денег, играя с ними в «тринадцать». Дружеские отношения, таким образом, оказались установленными.
Барабанный бой прекратился, когда они с Сестуро покинули казарму и вышли на плац-парад. Барабанщики – три девушки и один парень – бегом заняли свои места в заднем ряду. Несколько запоздавших, все бывалые бойцы, бегом торопились в строй. Большая часть мушкетеров обитала в городе, имея собственное жилье, но один из четырех отрядов подразделения всегда находился в Звездной Крепости либо в казармах возле дворца королевы. В казарме жили и кадеты – восемь душ на данный момент. Четверо в комнате Агнес, остальные в соседней. Никто из них, по мнению Сестуро, не сумел вскочить достаточно быстро, – во всяком случае, на плацу не появился ни один.
Солнце только-только вставало. Оно еще не поднялось достаточно высоко, чтобы как следует разогнать дождливые потемки, лишь румянило тяжелым тучам подбрюшья.
– Держись со мной, – пророкотал Сестуро, вставая в конце передней шеренги. Агнес устроилась рядом, стараясь копировать позы соседей. Те изображали чуть рассеянное внимание: скорее дворяне, ждущие важных вестей, чем натасканные псы, боящиеся выволочки.
– Что стряслось? – спросила Агнес.
– Почем знать, – улыбнулся Сестуро и хлопнул ладонями в огромных перчатках. – Если повезет, господа, нас ждет схватка. Вот сейчас Декастри просветит нас, в чем дело.
Прозвучало так, словно Декастри была простой вестницей, хотя на самом деле она носила чин лейтенанта и командовала отрядом. По мнению Агнес, Декастри обладала весьма невзрачной внешностью. Чернокожая женщина среднего сложения, средних лет. Длинная седеющая коса, по-мушкетерски упрятанная под шляпу, и самая обычная форма. Единственным знаком отличия, кроме отсутствия мушкета, являлся золотой аксельбант вместо оружейной перевязи.
Декастри сопровождало несколько других мушкетеров и гонец в ало-золотой форме кардинальской службы. Гонец держался за плечом Декастри, невозмутимо шествуя среди мушкетеров. Агнес вслух удивилась его спокойствию.
– Когда мы при исполнении, соперничеству нет места, – ответил Сестуро и глянул на Агнес с высоты своего роста. – Время от времени нам приходится сражаться бок о бок. Помни об этом!
– Непременно, – подтвердила Агнес.
– Мушкетеры! – рявкнула Декастри, и Агнес помимо воли вытянулась, напрягшись. Лейтенант, может, внешним видом не подавляла, но общее внимание привлечь умела вполне.
– Ее высокопреосвященство кардинал говорила с Архангелом Ашалаэлью и обнаружила угрозу для Саранса и ее величества королевы!
К удивлению Агнес, стоявшие на плаце не восприняли сказанное всерьез. Сестуро негромко фыркнул, а стоявшая подле него мушкетер и вовсе закатила глаза. Декастри переждала волну легкого скепсиса, прокатившуюся по рядам, и продолжила:
– Точная природа угрозы еще не установлена, но нам следует привести свой бастион с равелином в состояние полной готовности, а также разослать патрули. Третий отряд останется во дворце, второй и четвертый присоединятся к нам здесь. Все по местам!
Плац тотчас взорвался движением. Люди бросились во всех направлениях, будто споры из лопнувшего гриба-дождевика. Мушкетеры спешили к воротам, открывавшимся на Циферблат, к тоннелям, что вели на бастион, обратно в казармы – за мушкетами и иным снаряжением, позабытым в спешке. Кто-то бежал к конюшням, кто-то к оружейной, кто-то к трапезной.
Агнес последовала за Сестуро, всерьез чувствуя себя медвежонком, сопровождающим родителя. Гигант-мушкетер направился не к воротам или в тоннель, но прямо к Декастри. Та уже строчила сообщение, пользуясь переносной подставкой в руках у слуги. Дописав, она вручила записку гонцу кардинала.
– Декастри! – окликнул Сестуро. – Разреши нам с малышкой отправиться во дворец! Может, капитан или Францони в курсе дела!
Декастри вскинула глаза, оценивающий взор становился на Агнес.
– Ты у нас кто? – коротко спросила она.
– Агнес Дескарэй, сьёр, – ответствовала Агнес. – Вступила вчера.
– Топай с Сестуро, – резко бросила Декастри, уже отворачиваясь навстречу другому мушкетеру. – Франико, бери дюжину людей по своему выбору – и на Старый Новый мост. Там должен стоять наряд стражи, возьмешь его под командование…
– Пошли, – Сестуро ткнул Агнес в плечо. Он, без сомнения, полагал, что едва прикоснулся, но Агнес чуть не охнула. И побежала за великаном, проверяя шпагу в ножнах.
– Мы во дворец королевы? – спросила она, рысцой поспевая за его широченными шагами. Они направлялись к ступеням в тоннель, что вел к бастиону королевы Ансгарды. На подходе к воротам тоннеля Агнес заметила: если в обычное время их сторожило всего двое мушкетеров, да и те постоянно резались в шашки, то теперь здесь стояло человек двадцать и решетка была наполовину опущена. – Мы капитана увидим?
С легендарным главой мушкетеров она еще не встречалась. Дартаньян была ныне едва ли не старухой, лет, наверно, пятидесяти, но как фехтовальщица по-прежнему равных не знала. Она защищала еще королеву Анриетту Четвертую, а для нынешней монархини являлась ближайшей наперсницей. Хотя, в отличие от кардинала, к браздам государственного управления не рвалась.
– Ее преосвященство имеет свойство пугаться собственной тени, – пояснил Сестуро. Приостановившись у факела, он рукой против света изобразил на стене утку. – Все может кончиться пшиком, но если там и впрямь что-то серьезное, капитан скажет наверняка. Мы, может, даже саму королеву увидим.
Агнес лишь кивнула, не находя слов.
Сестуро с непроницаемым видом покосился на девушку:
– Ты хоть знаешь, как царствующим персонам честь отдавать? Когда ты с мушкетом и в форме?
– Э-э-э… – пискнула Агнес. – Это как?
Сестуро прыснул. И смеялся, по мнению Агнес, куда дольше необходимого.
Они добрались до бастиона, миновали еще несколько ворот, дверей и охраняемых лестниц, вышли на набережную и отправились в лодке вниз по течению – ко дворцу.

Гром барабанов поднял с постели и Доротею. Дробь доносилась не только со стороны мушкетерских казарм, но и из расположений поборников, королевских гвардейцев и городской стражи, а также артиллеристов, притом что где-то военных будили еще и трубы.
Доротея подошла к узенькому окну, но на сей раз вид из него девушку ничем не порадовал. Едва начинало светать, по дождевым тучам будто прошлась алая кисть, но более ничего значительного не происходило, по крайней мере в ее весьма ограниченном поле зрения. Будь погода ясной, Доротея полюбовалась бы небесами и завершением ночи, хоть и мало что понимала в чтении знаков ангельских передвижений среди звезд. Возможно, со временем…
Вот бы назад в Бельхоллу… продолжить занятия…
Вчера шел проливной дождь, на карнизе собралась лужица ржавой воды. По решетке, продолжая разъедать железные прутья, еще скатывались капли. Доротея бездумно погрузила в лужицу палец, словно размешивая краску. Как ни странно, жижа оказалась довольно густой. Видно, ржавчина копилась там уже давно.
Вытащив палец, Доротея присмотрелась к окрашенному кончику. Рассмеявшись, девушка выбрала рядом с окном камень поглаже и сделала быстрый набросок. Импровизированная краска легла на удивление хорошо, и Доротея, не удержавшись, стала добавлять детали. Округленные губы, затем облачко дыхания и наконец – ровный круг нимба, выполненный одним быстрым движением.
Она рисовала Замриниэль, которую очень хорошо знала: именно ей Доротея посвятила одну из своих первых икон и позже много раз вызывала. Замриниэль была всего лишь серафимом, но крайне полезным. Ее задача состояла в том, чтобы соединять сходные вещи, если только те не были слишком крупными и тяжелыми. Чаще всего маленького ангела напускали на пыль: Замриниэль легко собирала всю пыль в комнате в одну опрятную кучку. Оттого и считалась одним из лучших ангелов, используемых для уборки, – хотя многие священники и маги считали подобные призывы чуть ли не ересью… если, конечно, дело не касалось их собственных храмов или училищ, да хорошо бы цену за вызов платил кто-то другой.
Так вот, в камере имелась уйма пыли, притом застарелой. По углам, в щелях каменного пола, даже на потолке. Станет гораздо уютней, когда Замриниэль всю ее соберет, а Доротея выбросит в окошко. Благо цена за призыв серафима, можно сказать, почти «не считалась».
Струпик на обратной стороне кисти, откуда она добыла несколько капель крови для показательного иконотворчества тогда в Бельхолле, легко уступил ногтю. Доротея привычно обмакнула палец в кровь и мысленно сосредоточилась на Замриниэли… но все-таки спохватилась.
– Ну ты и дура, подруга, – прошептала она. Вытерла кровь, зачерпнула ржавой воды и быстро замазала набросок, превратив его в грязное пятно на стене.
Далось это непросто. Казалось, все тело требует вызова ангела… какого угодно, но ангела! Ощущение было очень личным. Удовлетворение от создания успешной иконы… от вызова… С кем можно поделиться таким?
Увы, личное дело больше не было личным. Рошфор на сей счет выразилась с полной определенностью. Во всяком случае, легкомысленно творить набросок иконы и вызывать ангела точно не стоило. Разве что доведется бежать. Да и тогда, пожалуй, придется подумать.
Доротея вернулась на свой соломенный тюфяк и накрылась одеялом, потом нырнула под него с головой. Что бы она ни наплела Рошфор, совсем не думать о будущем как-то не получалось. В какой-то мере – да. Однако время от времени не хватало даже ее врожденного оптимизма…
Стоило отгородиться одеялом от мира, и положение уже не казалось полностью безнадежным. Так Доротея с самого детства привыкла защищаться от жизненных трудностей. И теперь, как в детстве, она вскоре заснула. Ей стало спокойно и хорошо.

Симеона, пребывавшего в лечебнице, барабаны не разбудили: юноша был уже весь в трудах – вправлял сломанную ногу артиллеристке, поскользнувшейся на мокрой от дождя крепостной лестнице. Женщине повезло. Она осталась жива, отделавшись чистым переломом, так что Симеон вполне обошелся без ангельской помощи. Пострадавшая держалась стоически. Гораздо больше хлопот Симеону доставили трое ее друзей, жаждавших если не помогать, так наблюдать и высказывать свое мнение.
Назойливая троица исчезла при звуках барабанов и труб, и Симеон с помощью нянечки-отверженки успешно наложил шину. После того как пациентка легла наконец в постель, Симеон спросил отверженку, не знает ли она, с чего такой переполох еще до рассвета.
– Случается у них иногда, – ответила женщина и зевнула. Она провела на службе всю ночь. – Может, пришел слух о войне, может, в городе непорядок… Мне-то почем знать? Ну, ткнул кто-то палкой в муравьиную кучу, солдатики туда-сюда забегали… Вам еще нужно что-нибудь, доктор? А то как Дарбен подойдет, я и сменюсь…
– Нет, – сказал Симеон. – Я тоже сейчас спать пойду. Мне в десять часов магистру ассистировать на удалении камня.
– Ух ты, – поразилась нянечка. Она оказалась разговорчивей большинства отверженцев, с которыми Симеон работал в госпитале Святого Йерахибима, хотя в здешней лечебнице и царили относительно свободные нравы. – Уже? Вы, доктор, наверно, из молодых да ранних. Тут полно таких, кого она и близко не подпустит к такому заковыристому да важному делу… Удачи вам, что сказать!
Возвращаясь в свою комнату, Симеон глуповато улыбался: было приятно. «Вот я и нашел свое место в мире, – думалось ему. – Теперь впереди прямая дорога, все вверх и вверх…»

Что касается Анри – он все проспал. Наполовину проснувшись, он принял было барабанную дробь за шум ливня или града… удивился долетевшему звуку трубы… несколько секунд вяло прислушивался, бежит ли кто вон из соседних денников… движения не было. «Значит, и меня не касается», – сделал вывод Анри. Перевернулся на другой бок и снова заснул.

15

Выскочив из ямы, Лилиат оказалась на краю грандиозной сумятицы. Густая толпа отверженцев одновременно рвалась к лестнице наверх, а непосредственно рядом дюжина или около того смельчаков билась против чудища, порожденного использованием ангельской магии. Монстр еще сохранял более-менее человеческий облик, лишь примерно вдвое вытянулся в длину, обзавелся двумя парами когтистых рук, а задние конечности стали как у кузнечика, да и шкура блестела, точно хитиновый панцирь.
Стоило Лилиат появиться на месте событий, и красные глаза твари обратились в ее сторону. Забыв о противниках, с которыми билось, страшилище устремилось в атаку, наставив острые рога, уже обагренные кровью. В тускло-коричневой плоти полунасекомого торчало несколько арбалетных болтов, из ран струилась серая зола, но на скорости движений это не сказывалось.
Лилиат проворно отпрыгнула в сторону, и почти тотчас по правую руку полыхнула огнем и оглушительно бабахнула тяжелая старинная аркебуза. Увесистый шар влепился в голову твари со звуком, достойным смыкающихся городских ворот.
И все-таки монстр продолжал двигаться, затаптывая попадавшихся под ноги отверженцев, раздирая их шипами на лапах, вскидывая на рога какого-то смельчака, пытавшегося достать его кинжалом. Подала голос тетива еще одного арбалета, толстый болт застрял у монстра в боку, но, шатаясь, чудовище шло вперед, не сводя красных глаз с Лилиат. Перепрыгивая мертвых и умирающих отверженцев, та живо взобралась на крупную статую, являвшую общепринятый образ ангела Харекиэли: крепкая женщина в одежде гимнаста воздевала руки над головой, словно готовясь к нырку вперед, длинные крылья сложены за спиной. Недоделанная икона работы Чалконте – это вам не бляшка или камея. Это, знаете ли, восемнадцатифутовое изваяние, вырубленное из цельного куска мрамора…
Монстр врезался прямо в основание статуи, отчего та слегка покачнулась. Совсем свалить ее оказалось не под силу даже чудовищу. Тварь отпрянула назад, издав рев боли. Улучив момент, коренастая отверженка размахнулась топором и всадила его глубоко в голову чудищу. Топор застрял, женщина выпустила рукоять и правильно сделала: монстр с воем забился в предсмертных конвульсиях, колотясь о статую… пока наконец не затих.
Лилиат наблюдала со своего насеста, как отверженка – судя по широкому серому переднику и кожаным нарукавникам, приспешница мясника – выкорчевывала свое оружие, заливаемое утихающими струями пепельной крови.
На месте, где кто-то из мужчин или женщин обратился чудовищем, осталось лежать не менее двух десятков мертвых и умирающих отверженцев. В том числе и молодая женщина с костылями, та самая, что принесла в усадьбу Демазель весть о воровском сходняке.
Лилиат не увидела Глисты ни среди живых, ни среди погибших. Фонарей и факелов стало заметно меньше, толпа отверженцев выглядела сплошным темным приливом, стремившимся наверх – кто по лестнице, кто просто по склону. Самые быстроногие, успевшие достичь верхних ярусов карьера, улепетывали прочь во всю прыть.
Биск взобрался на статую к Лилиат. Его отороченный кружевами камзол оказался весь в крови, но то была не его кровь.
– Я угодила в ловушку, – сказала Лилиат. – Глиста припрятала там троих, вооруженных и с сетью. А у Кейт Бессолнца был с собой арбалет.
– Но ты, вижу, со всеми разделалась, – сказал Биск. – Тебе тоже досталось?
– Нет. Это не моя кровь. Где Глиста?
Биск указал ей на отверженцев, сгрудившихся за статуей Престола. У одного, связанного веревками, на голову был натянут плащ.
– Мы поймали ее. Когда уляжется паника, ее сбросят в яму.
– Нет, – сказала Лилиат. – Она мне пригодится.
Биск помедлил с ответом.
– Смерти она не избегнет, – сказала Лилиат. – Но умрет так, чтобы принести пользу.
– Как пожелаешь, – сказал Биск.
– Тебя, кажется, не слишком взволновали все эти смерти, – сказала Лилиат, указывая рукой на отблески света в лужах крови, на смятые, страшно растерзанные тела. Невидящие глаза смотрели оттуда в ночь. Иные так и не поняли, что же с ними произошло.
– Раны и смерть суть участь отверженцев, – пожал плечами Биск. – Мы с раннего детства это усваиваем. Мне было восемь, когда я подхватил оспу. Мои родители не являлись Ночными Трудягами, они прислуживали торговцу пряностями. Помнится, я с его детьми играл… Флоренц и Элен, вот как их звали. Они тоже заболели. Пришел доктор-магистр и вылечил их, а меня… Я не мог понять, почему они вдруг избавились от жара, от жуткой боли, от этого чувства неправильности в теле… а я – нет. Когда же выяснилось, что я все-таки выживу, меня сочли слишком уродливым… недостойным былых товарищей по играм. Моих родителей вскоре унесла еще какая-то хворь, от которой ангелы исцеляли коренных уроженцев Саранса… но не нас. Мне было некуда податься, кроме как к Ночным Трудягам… где точно так же хватало и смертей, и увечий. Начинал я как попрошайка. Торговал, скажем так, своей жуткой рожей… – Бискарэй посмотрел на распластанное чудовище и добавил: – Что касается обращенных… видел я, как они убивают. И как они появляются, я разок видел. Это устроил Франц Сухорукий. Он где-то раздобыл мага, слишком тупого, чтобы сообразить: с ним разделаются, как только он выполнит требуемое. Тогда-то я и узнал, что на самом деле нам нет необходимости ходить в сером тряпье. Ангелы и так прекрасно знают, кто мы такие, и поди их заставь применять к нам свою магию. Маг сказал – по своей охоте ангелы с отверженцами не связываются… Это правда?
– Да, все верно. Ангелы легко распознают выходцев из Истары и сторонятся их, всячески воздерживаясь от причинения вреда, – сказала Лилиат. – Их можно принудить, если воля вызывающего оказывается достаточно сильна. Отсюда есть другой выход?
Она кивнула на толпу, полностью запрудившую лестницы и проходы. Как раз в это время кого-то спихнули вниз, то ли нечаянно, то ли нарочно. Тощая нищенка с пронзительным воплем полетела вниз – лишь мелькнули развевающиеся лохмотья.
– Выход есть, – кивнул Биск. – Только там пройти нелегко. Слушай, а куда мы спешим? Глиста побеждена, ее сторонники либо сбежали, либо переметнулись ко мне. К чему торопиться?
– Здесь случилось сотворение чудовища. Сработала магия, сохранившаяся в одной из статуй Чалконте, и это обеспокоило Небеса, – пояснила Лилиат. – Кардинал очень скоро поймет: что-то произошло. Даже место более-менее угадает. Так что, полагаю, весьма скоро мы тут дождемся поборников. Если только не выберемся прямо сейчас.
– С южной стороны устроено несколько веревочных лестниц, – сказал Биск. – Карабкаться по ним долго и тягомотно. На каждом отрезке лестниц могут разом находиться не более шести человек…
– Главное – оказаться в числе этих шести, остальное не имеет значения, – сказала Лилиат.
Биск пристально посмотрел на нее. Отвел глаза и медленно кивнул.
– Ко всему прочему, мы не сможем вернуться прямо в город: на дорогах уже, небось, кишат поборники. Надо будет спрятаться в убежище у Непова перекрестка или в лесах наверху.
– Чем скорее мы отправимся, тем лучше, – сказала Лилиат.
Ее внутреннего слуха достигал беспокойный ангельский ропот. Как шум прибоя, уносимый вглубь суши сильным морским ветром.
Биск спустился наземь, выкрикивая приказы.
Лилиат чуть медленней присоединилась к нему. Севрен молча отдала ей кинжалы.
Через пять минут они уже лезли по веревочным лестницам. Связанную Глисту поднимали на веревке, как связку хвороста на маяк. По другую сторону карьера еще длилась давка. Сильные расталкивали слабых, спихивали через край…
Ночной Король с приближенными могли бы навести порядок, останься они внизу. Однако Биск первым начал подъем по веревочной лестнице. Он не оглядывался.

Это была целая река черного с красным. Сто двадцать поборников кардинала, все в красном, на вороных конях промчались через Непов перекресток, словно опаздывая к битве. Кто не успевал убраться с дороги, мог пенять на себя, и такие находились, ибо город и окрестности оживали еще до рассвета. Возможно, поборники обратили внимание на подозрительное многолюдье отверженцев, но не остановились для выяснения. «Прочь! Прочь!» – кричали передние всадники, подтверждая серьезность своих намерений ударами кнутов. Самые невезучие встречные попадали под железные подковы коней.
Лилиат следила за мчащимися поборниками в крохотное чердачное окошко дома-убежища у Непова перекрестка – одного из многих, оборудованных в пригороде подручными Биска. Ночной Король сидел рядом и тоже наблюдал. Сзади таились Севрен и Эррил. За ними маячил четвертый отверженец, невысокий, молчаливый хромец. Его имени Лилиат не знала.
– Три полных отряда во главе с капитаном Рошфор, – тихо проговорил Биск. – Хорошо, что мы вовремя убрались из карьера… Но что, если кардинал вызовет Ашалаэль?
– Не вызвала и не вызовет, – уверенно ответила Лилиат. – Она стара и боязлива. И не обратится к помощи Архангела, пока остается хоть какой-нибудь выбор. Однако она давно знает Ашалаэль, а в таких случаях вырабатывается способность к общению. Умение говорить с ангелами, не прибегая к полному вызову. Уверена, Ашалаэль сообщила кардиналу, мол, в карьере что-то произошло, но с кем и что именно – не сказала. Та и послала поборников разбираться. Только ничего полезного не найдет…
– Вполне понятное любопытство, – криво улыбнулся Биск.
Воцарилось молчание, нарушаемое лишь топотом копыт с мощеной дороги. Арьергард поборников мчался вперед далеко не с таким остервенением, как головной отряд.
– Полагаю, до темноты нам лучше не высовываться, – сказала Лилиат. – И как я обойдусь без моей кровати…
Говоря так, она легонько тронула Биска за руку, но он никак не отреагировал, лишь кивнул.
– Верно, лучше всего остаться здесь, миледи. Рошфор найдет наших мертвых в карьере и тогда-то наверняка захочет допросить любого попавшегося отверженца: не из Ночных ли он Трудяг…
– Что ж, быть по сему, – сказала Лилиат. Подошла к сундуку с продавленной крышкой, занимавшему угол, и уселась на него. Разбитый сундук сразу уподобился трону. – Значит, у тебя есть время сообщить мне новости, которых я ждала вчера вечером, но так и не получила.
– Новости? – устало переспросил Биск и поскреб затылок. – Я… Когда я услышал, что Глиста бросила вызов…
– Те четверо! – резко перебила Лилиат. Потребность узнать ощущалась настолько сильно, что она не смогла скрыть нетерпения. Ей и так уже пришлось ждать слишком долго. – Что там насчет тех четверых, за которыми я потребовала присмотра?
– Ну, – сказал Биск, – хотел бы я что-нибудь понимать…
– Я скажу тебе, когда время придет, – отмахнулась Лилиат. – Не сейчас. – Сняв шапку, она тряхнула волосами. – Я определилась в своих планах. Прошлый раз ты донес мне, что все четверо в крепости, но лишь Доротея является своего рода узницей?
Биск кивнул.
– За ней приглядывать и оберегать труднее всего, – сказал он. – В самой Башне нет ни одного отверженца. В других местах нам полегче. Слуги архитектора в Новом дворце, поломойки в мушкетерских казармах, сиделки в больнице… всюду, где есть черная работа, есть и наши, но там… Я пытался использовать людей, которых поборники навряд ли признают, но мы… в общем, я разок просчитался, пока Доротея еще в Бельхолле оставалась. Мы все исправили…
– Четверка уже встретилась? – спросила Лилиат. – Их наверняка потянет друг к дружке.
– Встретилась, – подтвердил Бискарэй. На его лице читалось сдерживаемое любопытство. – Ребята уговорились увидеться назавтра… то есть уже сегодня после обеда. В Новом дворце.
– Слишком скоро. Время поджимает, – сказала Лилиат. – Ты уверен, что нам не выбраться в город?
– Не скажу, чтобы совсем невозможно, – уступил Биск. – Просто очень рискованно. Я бы предпочел…
– Мне нужно забрать три алмазные иконы, и еще нам понадобится Глиста, притом живая, – сказала Лилиат. – Кроме того, дюжина твоих людей из числа самых доверенных. От них потребуется скрытно пробраться в Звездную Крепость. И Глисту туда протащить.
– Организуем, – сказал Биск. – Что у тебя на уме?
– Это начало, – сказала Лилиат, и ее голос звенел торжествующей властью. – Помнишь, я говорила – для возвращения в Истару нам нужна армия? Так вот, армию нам предоставит Саранс. Если только все выйдет по-моему, а я думаю, что выйдет…
– Что мои люди должны сделать с Глистой? – спросил Биск. – А три алмазные иконы зачем?
– Сейчас объясню, – сказала Лилиат.
Она жестом велела ему придвинуться ближе и нагнулась к самому уху. Ее язык сновал туда и сюда, то шепча, то лаская.

Часть IV. Алмазные иконы

16

Ближе к вечеру сплетни о происшедшем в карьере распространились по городу. Будучи перевраны и дополнены откровенной ложью, достоверные известия превратились в поистине страшную сказку. Агнес, вернувшаяся в казарму из дворца королевы, обнаружила, что слухи не обошли и ее товарищей по комнате. Когда выяснилось, что сама она либо не располагала сведениями из первых уст, либо не желала ими делиться, друзья засыпали ее плодами собственных разысканий.
– Там сотни мертвых отверженцев! – сообщила Гретель Деламапен, тщеславная модница, занимающая койку напротив Агнес. – Своими ушами слышала! Большей частью в карьере, но кое-кто погиб на дороге, в битве со стражей, а остальных прикончили подоспевшие ребята Рошфор!
– Дюжину из них маг-отступник превратил в монстров, – добавил другой кадет, Дивен Деранг, серьезный парень постарше. Он провел год в менее престижном подразделении, а потому считал себя бывалым солдатом, на голову опытней остальных. – Просто ради забавы, чтобы стравить их между собой, а зрители чтобы делали ставки. Только твари вырвались, тут толпа и запаниковала.
– Свежо предание, – фыркнула Деламапен, которая не только превосходила всех нарядами, но и считала себя самым что ни есть просвещенным магом. – В одного монстра еще поверю, но чтобы дюжина? Невозможно!
Агнес не стала участвовать в умножении сплетен, лишь слушала разговоры, переодевая рубашку. Снятую она бросила на пол: слуга-отверженец ее подберет, чтобы отнести в стирку. Застегнув пуговки камзола, она вновь облачилась в свой драгоценный мушкетерский плащ, разгладила плюмаж, надела шляпу щегольски набекрень – и направилась к двери.
– Ты куда, Дескарэй? – окликнула Деламапен. – Снова тайные делишки с дылдой Сестуро?
– Я передам твои почтительные слова сьёру Сестуро, Деламапен, – со всей серьезностью ответила Агнес. – Правда, не знаю, скоро ли снова увижу его. Сейчас я всего лишь иду выпить со своими друзьями. Уверена, ты и понятия не имеешь о подобном занятии…
– Да ладно тебе, я же в шутку! – нервно начала Деламапен.
Бегающий взгляд выдавал, что она успела вообразить гнев Сестуро, а может быть, и его кулаки. Агнес расхохоталась, но другой кадет со стоном добавил:
– Знаю, знаю, ты не станешь доносить сьёру Сестуро, но, похоже, за языком надо следить…
– Слышу мудрое слово, – серьезно проговорила Агнес.
Не снимая шляпы, она поклонилась кадетам и вышла. Вслед ей полетела дружеская брань. Впрочем, соседи по комнате проезжались лишь в ее адрес, не тревожа вышестоящих имен.

В назначенный час Анри ждал у главных Южных ворот Нового дворца, сидя на камне, приготовленном для строительства. Сторожку при воротах уже возвели, а стены по обе стороны – еще нет, так что зданьице выглядело сиротливо и странно. В особенности оттого, что створки ворот, вполне законченные сами по себе, но еще не навешенные на толстые железные петли, лежали на земле прямо за входом, подле высоченной стопки кирпичей. Артель отверженцев забирала кирпичи с одной стороны стопки и неизвестно зачем выкладывала по другую.
Первой появилась Агнес. Она шагала прямо посередине дороги, словно та принадлежала лично ей. Анри спрыгнул с камня, и они раскланялись, причем Агнес не преминула похвастаться новеньким мушкетерским плащом.
– Замечательно! Теперь ты настоящий мушкетер, – заметил Анри.
– Именно так, и попрошу тебя об этом не забывать, – хлопая его по плечу, отозвалась Агнес. Она уже воспринимала его как младшего братишку, хотя они являлись ровесниками. Братишка был умненький. Ловко управлялся с цифрами, хотя в схватке, пожалуй, стоил немного. – Я сегодня аж самой королеве честь отдавала, когда та мимо шла!
– Ты ее видела? В самом деле? – впечатлился Анри. – Она вправду выглядит, как на монетах?
– Не совсем, – сказала Агнес. – Она… несколько старше. Там еще кардинал была, все на ухо ей шептала…
– А я с кардиналом встречался, – вырвалось у Анри. Агнес говорила о Дюплесси, словно та была искусительницей и вливала в королевское ухо нечто противозаконное.
– Ты! С ней! Да как ты… то есть я со всем почтением, Анри, но…
– Собственно, я хотел тебе рассказать с той самой нашей встречи в тоннеле, когда мы там столкнулись.
– Что?
– Я промолчал только потому, что ты и так меня шпагой чуть не проткнула, и вообще, ты вся такая королевская мушкетерка, ну я и…
– Что?..
– А я – помощник архитектора королевы , но на эту должность меня поставила кардинал…
– Что?
– Так ведь она – главный министр, она почти всех сама назначает, а королева не…
– Да знаю я! Скажи лучше, почему она тебя сюда поставила?
– Так я же один из писцов ее высокопреосвященства…
– Кардинальский писарь!..
– Это лишь временно. На самом деле я хочу быть артиллеристом, только моей семье не по средствам купить мне место в королевских Верных…
– Так ты кардинальский писарь!
– Да, – чопорно ответил Анри. – Мне, может, за шпагой сходить?
Агнес рассмеялась и вновь хлопнула его по спине:
– Нет! Будь ты поборником, тогда, возможно… Но я уже некоторое время провела в рядах мушкетеров, а потому успела усвоить: ревность между нашими подразделениями то прибывает, то убывает, и как раз сейчас у нее отлив, потому что нужно готовиться биться всем сообща. В смысле, когда начальство разберется и решит – против кого. Короче, будем как братья и сестры, которые любят подраться между собой, но чужих гоняют все вместе!
– Ну и хорошо, – сказал Анри. – Просто я привык думать, что кардинал хочет как лучше, и к тому же она самая знающая…
– Слушай, хватит уже о политике, – сказала Агнес. – Не то обязательно поссоримся. Разве что ты с самого начала примешь мой основополагающий тезис, что королеве следовало бы самой быть своим главным министром.
– Тогда я соглашусь, что и короля следовало бы к делу приставить, – сказал Анри.
– Договорились, – сказала Агнес.
– Но раз королева доверяет кардиналу в качестве главного министра, это же значит, что вам, мушкетерам, следует поддерживать решение монархини и быть на стороне кардинала?
– Не передергивай! – воскликнула Агнес. – Говорю же, хватит политики! Так тебе скажу: будучи мушкетером, я подчиняюсь своим офицерам, а те, в свою очередь, – королеве. У тебя положение сложнее. Ты человек кардинала, но так или иначе работаешь на королеву.
– Я бы выразился чуть иначе, – начал Анри. – Служа кардиналу, я служу ее величеству…
– Это кто тут служит кардиналу? – вмешался Симеон, вырастая за спиной у Анри.
На нем, по обыкновению, красовался докторский долгополый сюртук, но на сей раз чистый. Наряд дополняла шляпа с очень высокой тульей. Вот только молодой врач был до того крупным, что поля выглядели слишком узкими и смотрелись непропорционально. С плеча Симеона свисала кожаная сумка, а с пояса вместо кинжала – длинный и узкий хирургический нож.
– Это обо мне, – покосившись на Агнес, ответил Анри. – Я помощник королевского архитектора, а назначила меня ее высокопреосвященство. Потому что прежде я был одним из ее писцов. Ага, кардинальских. Проработал несколько дней. Эту должность мне добыла кузина моей матери, за что я ей весьма благодарен. У нас, понимаете ли, денег негусто. Это еще мягко сказано – сколько себя помню, родители из долгов не вылезают…
– Подозреваю, в некотором смысле я тоже работаю на кардинала, – сказал Симеон.
– Что?! – воскликнула Агнес. Анри лишь посмотрел с удивлением.
– Что – что, Агнес? Я знаю, что поборники вовсю режутся с мушкетерами, дай только повод. Зря ли я только и делаю, что штопаю вас в лечебнице! Но надо же считаться с тем фактом, что реальная власть в Сарансе принадлежит именно кар…
– Постольку, поскольку королеве угодно передать кардиналу часть своих полномочий! – перебила Агнес.
– Может, оно и так, – примирительным тоном проговорил Симеон. – В любом случае, как уже говорилось, я своим нынешним положением обязан опять-таки кардиналу. То бишь ее капитану Рошфор…
– Капитану Рошфор? Прошлым вечером у меня с ней состоялся странный разговор…
Трое, занятые друг дружкой, удивленно повернулись на голос. Доротея с улыбкой поклонилась друзьям, постаравшись не обронить пачку бумаги и коробочку с угольными палочками, что держала под мышкой.
– Почему ты… – начал было Анри, но осекся.
Все сказанное слышали отверженцы, перекладывавшие кирпичи. Не говоря уже о беспрестанном потоке других рабочих, гонцов, садовников и всяческих служащих, проходивших в ворота… или мимо ворот, поскольку те ничего не перекрывали, – и кто угодно из них вполне мог разыскивать Анри с очередным заданием от королевского архитектора.
Что еще хуже, королевский архитектор могла появиться и самолично.
– Не надо нам тут оставаться, не то мне обязательно работенку найдут. Когда мы вчера разговаривали, я думал вас к себе пригласить, но у меня не комната, а лошадиный денник, да и писцы рядом толпятся… Вот что, я укромный уголок поблизости присмотрел. И уже вина там припас, чтобы загодя охладилось.
– Веди, – заулыбалась Агнес.
С Доротеей пришлось чуток повозиться – она уже нацелилась сделать набросок недостроенных ворот и отверженцев, возящихся с кирпичами. Анри пришлось клятвенно пообещать ей куда более впечатляющий вид, после чего он повел всех через сторожку и далее по частично замощенному каретному проезду, по берегу сверкающего пруда (тот еще предстояло заполнить водой, но берег уже выложили гладкими глазированными кирпичами), через будущую лужайку, мимо уменьшенной, но точной копии храма Ашалаэли на Садовом острове Лейре (тоже не до конца возведенной) – к грязноватому обмелевшему озеру и наваленной у южного берега груде камней.
– Здесь декоративная часть парка, – сообщил Анри. – В западном конце – фруктовый сад, образцовая ферма… и так далее.
– Нам что, на камушках устраиваться? – нахмурилась Агнес, подходя к строительному завалу. – Зачем их тут нагромоздили?
– Не нагромоздили, а выложили самым тщательным образом, – объяснил Анри. – Их покроют землей и дерном, когда все будет готово. Идемте на ту сторону, покажу.
Они обошли рукотворную гору и на обращенной к озеру стороне увидели выложенную пещеру. С оштукатуренными стенами, мощеным полом и железной печуркой, чью трубу искусные руки строителей укрыли среди камней наверху. Имелась и своеобразная мебель. Что-то вроде кресел, вытесанных из подходящих каменных блоков и расставленных кругом каменного же квадратного стола. Анри загодя позаимствовал на конюшне новенькие попоны и разложил их вместо покрывал. А еще он тайком посетил винную лавку и купил несколько плоских бутылей белого вина из Юро. Они-то и охлаждались сейчас в самом укромном уголке грота. Помимо прочего, Анри сумел по-хорошему договориться с больничными поварами, а посему к вину прилагались свежие хлеб, три сыра (два твердых и один мягкий, из Баскони и Флерьё) и дюжина мелких сладких яблок из садов севера.
– Пещера отшельника! – объявил Анри друзьям. – Ну о-очень романтическое местечко. Если только нет дождя или ветра с северных направлений – в этих случаях тут мокро, как вон в том озере…
– Лучше бы я сторожку нарисовала, – сказала Доротея. – Не люблю изысков, к тому же фальшивых. Сторожка хотя бы выстроена для пользы, да и створки на земле так симметрично лежали…
– Может, озеро нарисуешь? – предложил Симеон. – Вон тех отверженцев, что рыбу в нем ловят… или чем они там заняты… разве не готовый сюжет?
В полусотне ярдов действительно бродило человек шесть отверженцев – на отмели, по бедра в грязной воде. Все они смотрели вниз и время от времени нагибались, что-то нашаривая руками или короткими палками.
Присмотревшись к ним, Анри почесал затылок, сбив шляпу едва ли не на плечо.
– Думаю, – сказал он, – эти малые занимаются тем, что изображают занятие, увиливая от настоящей работы. Здесь почти все, не только отверженцы, в основном притворяются, будто в чем-то очень важном участвуют. Вероятно, мне бы следовало пойти разобраться, да только я и сам лодырничаю как могу. Так что никуда я не пойду!
И Анри уселся во главе стола, в самое широкое кресло, несомненно предназначенное в будущем королеве либо кардиналу. Другое дело – в том отдаленном будущем холодный камень покроют не лошадиными попонами, а множеством изящных подушек.
Агнес откупорила вино и отпила прямо из горлышка, утоляя первую жажду, после чего наполнила простые деревянные чашки – иной посуды с временной кухни, кормившей дворцовых рабочих, Анри «позаимствовать» не сумел. Эта самая кухня сейчас представляла собой большую потрепанную палатку на месте будущих грядок для пряных трав. Однажды грядки обнесут каменной стенкой, но пока торчали лишь колышки да на земле подновлялась меловая разметка.
– Итак, Доротея, ты начала рассказывать о вчерашней беседе с капитаном Рошфор, – напомнила Агнес, когда все расселись и взяли чашки, а Доротею наконец отговорили от поисков чего-то достойного зарисовки.
– Да, она приходила в мою камеру в Башне, – сказала художница. – По-моему, она собралась за мной приударить…
Симеон поперхнулся вином. Агнес опустила кружку, Анри же изобразил, будто ничего нового для себя не услышал.
– Я вроде как напомнила ей женщину, которую она когда-то любила, – продолжала Доротея. И нахмурилась. – Так что, полагаю, дело вовсе не во мне…
– А ведь старуха уже! – сказала Агнес.
– Она моложе, чем выглядит, – ответила Доротея. – Сами понимаете, ангельская магия берет свое. Она сказала мне, ей всего двадцать семь…
– Я и говорю, старуха, – сказала Агнес.
Завязался разговор, в котором выяснилось, что она-то и была самой младшей из четверых. Симеон (восемнадцать лет и два месяца) оказался старше ее на целых двенадцать недель, за ним следовал Анри (восемнадцать с половиной), Доротея же являлась самой старшей – через несколько недель ей должно было стукнуть девятнадцать.
– Кстати, сегодня у Рошфор день рождения, – задумчиво проговорила художница. – А еще она в своем роде красива.
– Напоминает дикого сокола, – согласился Симеон. – Только слишком опасная у нее красота. И со старением из-за магии все понятно. Я сам видел, как она ангела вызывала. Ни малейшего усилия, чтобы сосредоточиться! И про цену совершенно не думала! Вызвала и послала следить за убийцей из отверженцев, что стрелял в нее на реке…
Посыпались вопросы. Пришлось Симеону во всех подробностях изложить историю с монстром и магистром Делазаном, поведать про свое задержание и поездку в Звездную Крепость, весьма счастливо завершившуюся назначением на новое место. Юноша умолчал лишь о том, что согласился докладывать Рошфор обо всем «интересном». Язык так и чесался, несколько раз он едва не выболтал свою тайну новым друзьям… но все-таки удержался.
За рассказом Симеона естественным образом последовала история Анри; все навострили уши, любопытствуя, какова же кардинал в личном общении. Слушателей ждало некоторое разочарование – Анри заявил, что особо в лицо ее не вглядывался, заметив лишь густой слой белил и румян. Подобно Рошфор, кардинал выглядела куда старше своих истинных лет. И ангелов с той же легкостью вызывала. Включая и того, что помог ей выяснить степень его полезности.
– Так у тебя ангел в голове шуровал? Прямо внутри? – спросила Агнес. – И что ты почувствовал?
– Трудно сказать, что именно он там делал, – сказал Анри. – Больно не было. Такое… ну… типа холодное присутствие в мозгах… а потом кардинал вдруг все про меня узнала, вроде того, что я с цифрами лажу, и это правда святая, а вот при пытках помогать у меня вряд ли получится, так что в Башню меня лучше не посылать…
Он осекся, все посмотрели на Доротею.
– Никто меня не пытал, – сказала она. – Пока, во всяком случае.
– И все-таки за что тебя там держат? – спросил Симеон. – А коли ты узница, почему днем разрешают выходить?
– Они говорят, я там «гостья», – сказала Доротея и стала повествовать, как наброски икон в итоге привели ее в Башню и как Рошфор позже объяснила ей, что и Чалконте, и Дева Элланды занимались тем же, а потому такая способность стала считаться прямым шагом к отступничеству. В случае Чалконте именно так все и получилось. Что до Лилиат – там дело довольно темное.
– Пуганая ворона куста боится, – сказал Симеон. – Ну, умеешь ты по-другому иконы творить, так с чего они решили, что завтра ты жуткие статуи изваяешь? Начнешь заявлять, будто людям позволено не только изучать способности ангелов, но и менять их?
– А Чалконте так делал? – спросила Агнес. – Я вчера слышала, как люди во дворце рассуждали о статуях Чалконте. Во дворце королевы, в настоящем, а не здесь…
– Этот дворец тоже настоящий… вернее, будет таким, – возразил Анри.
Агнес закатила глаза. Потом продолжила:
– Францони, заступница королевы, с которой я хорошо знакома, сказала, что сегодняшняя утренняя тревога случилась из-за отверженцев. Их погибла целая уйма, а один превратился в чудовище. Все это случилось в карьере, где когда-то захоронили статуи Чалконте, но при каждом паводке они выходят наружу. Я не очень поняла, кто такой был Чалконте, а спрашивать посчитала неуместным: как раз ждали выхода королевы. Я ведь говорила, что сегодня видела королеву?
– Раз пять или шесть, – сказал Анри. – И все же… насчет Чалконте. Он был или есть? И что не так с его статуями?
– Чалконте был иконотворцем, – сказал Симеон. – Он впал в ересь и свихнулся. Одна из его бредней состояла вот в чем: если, мол, сделать икону в виде полного изваяния, она крепче привяжет соответствующего ангела к вещному миру. Такой ангел станет проявляться полнее и дольше, и от него можно будет добиться большего. Естественно, Чалконте потерпел неудачу. Однако продолжал годами тайно ваять, пока не был выявлен и казнен.
– Откуда такая осведомленность? – спросил Анри, косясь на Доротею. Она ведь не ответила на его вопрос о Чалконте, хотя Анри подозревал – она знала. Доротея не обратила внимания на его взгляд.
– Я читал о нем, потому что он создал образ Рекваниэля, передаваемый по наследству в нашей семье. Сейчас им владею я.
– Икона работы Чалконте? – оживилась Доротея. Оторвалась от рассеянного созерцания бродящих в озере отверженцев и устремила пытливый взор на Симеона. – Она сейчас при тебе? Можно взглянуть?
– Пожалуйста, – сказал Симеон. Помедлив, сунул руку под сюртук, в потайной внутренний кармашек. – А знаете, странное дело… Не знаю почему, но вы мне кажетесь настолько близкими друзьями, что… вот, смотрите. Этот образ – наша главнейшая фамильная драгоценность. Вообще-то, я ее из рук стараюсь не выпускать…
Доротея благоговейно приняла икону. Повернула к свету, проникавшему в устье пещеры.
– Нас… связывает… нечто таинственное… – пробормотала она, поднося образок поближе к глазами и снова отодвигая. – Я думала, мы сроднились через ангела, которого все вызывали, но это не подтвердилось. Спросим же себя, в чем еще может быть дело? Мы все практически ровесники, все басконцы. И вот перед нами очень необычная, выдающаяся икона… Вообразить не могу, как удалось достичь подобного совершенства! Словно другой ангел творил… А мне-то всегда говорили, что ангельская магия неприменима к созданию икон!
– Мы действительно все басконцы, – сказала Агнес. И обвела взглядом стол. Вот Симеон, крупный, чернокожий. Маленькая смуглая Доротея. Бледный, рыжеватый Анри… А вот и ее собственные коричневые руки. – И вы все мне кажетесь… ну прямо семьей. Только вряд ли нас родство связывает, уж больно мы разные.
– Я тоже размышляла об этом, – возвращая образок, сказала Доротея. – Общей матери у нас быть не может, потому что мы родились почти в одно время. Вдруг, думаю, хотя бы отец на всех один? Опять не выходит, причем по ряду причин. Хотя лично мои родители весьма легко относятся к постельным делам…
– Нет, невероятно, – сказал Анри. Помедлил немного. – Нет, ну не может такого быть. Мой отец никогда не покидал храма Хуараваэли. Стоит ему выйти оттуда – мигом за долги арестуют. Да и супружеская измена – это как-то не про него…
– А мои, полагаю, сказали бы мне, окажись у меня братья и сестры на стороне, хоть единокровные, хоть единоутробные, – сказал Симеон. – Они оба доктора-магистры, оба привыкли очень… прямо и открыто говорить о подобных вещах. Они мне на четырнадцатилетие подарили «Пути любви» Жаноссы и настояли  на том, чтобы разъяснить мне хоть некоторые из двухсот вручную раскрашенных иллюстраций…
– Эта книга еще у тебя? – спросил Анри.
– Дома, в Адьене, – сказал Симеон.
– Куда ни ткни – повсюду между нами различия, – заметила Агнес. – И я тоже сомневаюсь, чтобы мой отец соорудил хоть одного ребенка на стороне. Мать его непременно убила бы, и он прекрасно знает об этом.
– И ты, полагаю, вся в матушку, – сказал Анри.
– Она была мушкетером королевы, – гордо произнесла Агнес. – Это она меня выучила шпагой владеть!
– Не отказался бы я родиться в вашей семье, – сказал Анри. И повернулся к Симеону. – Или в твоей. А то у нас орава детей – и ни гроша денег… Твои родители богатые, Доротея?
– Мать, возможно, богата, хотя наверняка утверждать трудно. Она предпочитает жить по-простому, – задумчиво произнесла Доротея. Девушка снова смотрела на копошащихся отверженцев. – А отец мне официально как бы и не отец. Человек он эксцентричный, то сколотит состояние, то промотает…
– А как он капитал сколачивает? – спросил Анри. – Я бы не отказался послушать.
– Когда у него заводятся деньги, он их отдает, – сказала Доротея. Она смотрела на озерко перед гротом, на воду и людей в ней. – Иногда эти деньги находят верное применение и возвращаются к нему с прибылью… Там, среди отверженцев, находится мальчик, что вчера лестницу уронил. На нем шапка и другая одежда, но это точно он.
– Надо бы ему что-нибудь подарить, – сказала Агнес. Встала из-за стола и пошла убедиться. – Так чем все-таки они заняты?
Одна из отверженок выудила длинный шест с острым, загнутым крюком на конце – что-то вроде пастушьего посоха. Женщина ничего не сказала, но другие отверженцы сразу собрались к ней. Иные метнули быстрые взгляды в сторону грота и тотчас отвернулись, всячески изображая отсутствие интереса.
– Они что-то ищут, – заметила Агнес.
– Это багор подземельщика, – сообщил Симеон. – Жителя клоаки. Я видел, как они снуют туда и обратно в большой трубе, что в Лейре вытекает возле лечебницы.
– Вот только тут нигде нет входов в клоаку, – отметил Анри, изучавший планы Нового дворца. – С другой стороны, внутри скалы такая путаница тоннелей… Интересно, что на уме у этих людей?
Между тем четверо отверженцев словно бы случайно перестроились в линию, таким образом, чтобы перекрыть вид из пещеры. Еще двое, поводя руками в воде, буквально ползли за спинами остальных.
– Они не хотят, чтобы мы видели, что именно они ищут, – сказала Агнес. Ее рука поползла к рукояти шпаги. – Или уже нашли…
– А что, это имеет значение? – спросила Доротея. Взяв уголек, она уже зарисовывала нечаянную сценку. Несколько быстрых штрихов – и на бумаге возникли фигуры стоящих людей, согнутые спины и рябь, бегущая по воде…
– Пойду-ка выясню, – вздохнул Анри. – Если там что-то важное, а Дютремблэй узнает, что я находился рядом и ничего не предпринял…
И он наклонился разуться, но в это время со стороны пруда неожиданно прозвучал выстрел. Один из отверженцев шарахнулся в сторону и побежал прочь, насколько позволяла вода. За ним с пистолетом в руке погналась женщина. Замелькали выхваченные кинжалы. Наносились и отражались удары, прозвучал крик боли…
Агнес бросилась в воду со шпагой наголо, даже не снимая сапог:
– Именем королевы, остановитесь!

17

Анри последовал за Агнес, опоздав на долю мгновения: пришлось попрыгать, заново устраивая ногу в наполовину снятом башмаке.
Симеон подхватил сумку и помчался берегом озерка – ловить подстреленного отверженца и его преследовательницу: те направлялись к декоративному мостику через сужение в северной части пруда.
Остальные отверженцы прекратили сражение и разбрелись. Одна пара направилась к западному берегу, явно стремясь к высоким штабелям бревен, сложенных на месте будущего турнирного поля: лес, предназначенный для строящегося дворца, образовывал настоящий лабиринт. Вторая парочка выбралась на восточный берег и бегом бросилась к бреши в ближайшей стене, где со временем должна была вырасти еще одна изысканная сторожка.
Доротея осталась у входа в грот: уголек в ее руке так и мелькал, фиксируя происходившее.
Скоро стало ясно, что Агнес и Анри просчитались, бросившись в озеро. В воде они передвигались куда медленней отверженцев, отнюдь не обремененных нарядами, не говоря уже о сапогах или ботинках. Беглецы скоро достигли берега и кинулись к штабелям леса. Что касается «подстреленного», он на самом деле оказался невредим, а может быть, обрел новые силы от страха: нырнув под мостик, он бесследно исчез – не иначе, в каком-то тайном проходе. Минутой позже там скрылась и преследовательница.
Симеон вернулся назад, убедившись, что врачебной помощи никому не потребуется. Агнес и Анри как раз оказались на том месте, где возились отверженцы непосредственно перед схваткой.
Теперь никого из шестерки не было видно, и более никто не проявлял любопытства. Подумаешь, один-единственный выстрел из пистолета! Чтобы привлечь внимание других рабочих, явно требовалось что-нибудь посущественней. Еще на стройке как бы подразумевалось наличие стражи, но сказывалось отсутствие единоначалия: командиры подразделений выделяли солдат лишь по прямой заявке архитектора, то есть по записке, доставленной Анри или одним из его сослуживцев. Подобное происходило нечасто. Дворец находился в самом сердце крепости: какие тут могут быть враги? И, соответственно, от кого охранять?
…А предмет, который искали и из-за которого, найдя, передрались отверженцы, оказался человеческим телом. Что странно, оно не плавало вниз лицом, а сидело, обмякнув в воде. Подобравшись вплотную, Агнес и Анри умерили прыть и остановились, зажимая рукавами носы.
– Ну и смрад! – вырвалось у Анри.
– Еще не видала настолько вонючего мертвеца, – сказала Агнес. – То есть мертвячки.
– Вытаскивать будем? – спросил Анри. – Не пойму, отчего они подрались из-за мертвой?
Агнес покачала головой, старательно дыша сквозь рукав.
– Я – мушкетер, а не могильщик, чтобы с трупом возиться, – сказала она. – Особенно когда от него несет, будто из преисподней!
– Так что же, просто бросим его здесь?
– Это не наша забота…
– Кабы не стала моей, – мрачно буркнул Анри. – Мне в этом недоделанном дворце вечно тухлая работенка достается.
– Я вытащу, – объявил Симеон, с плеском влезая в воду. Тяжелый дух заставил его поморщиться, но не более. – Запах, кстати, не трупный. Это клоакой разит. Бедняжка, верно, при жизни была подземельщицей… Но не забудем, что там, где царят гниль и вонь, всегда есть риск опасной заразы… Вы же не прикасались к ней, верно?
Агнес и Анри подались на несколько шагов прочь и отрицательно замотали головами.
– Принесите из пещеры попону и расстелите на берегу, – распорядился Симеон. – На нее и положим.
– А я посмотрю пока, куда делись те, под мостом, – сказала Агнес. Вытащила из-за пояса пистолет и, красуясь, освежила заряд из пороховницы, висевшей на перевязи. – Если они еще где-то там, я их выкурю из норы!
– Думаю, там, скорее всего, тоннель, – со вздохом сказал Анри. – Их тут – куда ни ткни… Пойду за попоной…
Он побрел на юг, в сторону грота, Агнес же направилась на север. Симеон бережно приколол к сюртуку икону Рекваниэля и приложил к ней пальцы. Отзыв оказался необычным. Икона тотчас завибрировала, как если бы связанный с ней ангел сам рвался к действию. Прежде подобного никогда не случалось. Симеон чуть руку не отдернул от неожиданности. Впрочем, жужжащая вибрация вскоре замедлилась и пропала.
– Рекваниэль, Рекваниэль, явись мне на помощь…
Ангел не то что прибыл – бросился на его зов. Симеон ощутил его присутствие как теплый прилив по всему телу, и где-то прозвучало множество арфовых струн.
С тобою Рекваниэль. Чего ты желаешь? Если это в моей власти – будет исполнено. 
– Огради меня от незримых существ, роящихся в воздухе, как тлетворные гуморы, – прошептал Симеон давно затверженное заклинание. – Да не претерпят ущерба ни душа, ни тело мое…
Исполняется и будет исполнено,  – ответил Рекваниэль. – Доколе не отпустишь меня либо сам я не утомлюсь этим миром. 
Симеон медленно отнял пальцы от образка. Рекваниэль никогда еще не проявлялся так полно, явно и личностно. Он и отвечал-то всегда одной и той же словесной формулой. А теперь…
Задерживая дыхание, юноша склонился над телом. Сперва он осматривал отверженку, не прикасаясь, потом осторожно повернул с боку на бок. Женщина была бледнокожая и притом изрядно в годах: лет шестидесяти, если не семидесяти. Симеон отметил редкие волосы, заплетенные в шесть или семь косичек, приклеенных или как-то еще закрепленных на черепе. Ему случалось видеть такую прическу, но не у старух. Еще на голове виднелось несколько шрамов – белыми линиями по коже. Шрамы были старыми и на причину гибели не тянули.
Отворачиваясь и упорно дыша ртом, Симеон погрузил руки в воду, подцепил мертвую под мышки и аккуратно приподнял. Женщина оказалась куда тяжелее, чем можно было ожидать. Причина выяснилась быстро. Тело тянула вниз сумка из промасленной кожи, набитая чем-то увесистым и привязанная к шее погибшей.
Пыхтя от натуги, Симеон наполовину отнес, наполовину отбуксировал тело вместе с сумкой к берегу. Анри между тем успел расстелить попону. Уложив старуху, Симеон целомудренно одернул ее серый подол. Она стала казаться чуть живее, но не намного: бледности и пустоты, сопутствующих смерти, ничто скрыть не могло. Пристойно уложить руки оказалось трудней: уже начиналось окоченение, и сумку она держала воистину мертвой хваткой.
– Умерла сегодня, – сказал Симеон, обращаясь к Анри. Тот держался поодаль, прикрывая рукой лицо и поглядывая на сумку.
– Утонула?
Симеон покачал головой и, опустившись на колено, занялся боком погибшей. Там сквозь дыру платья виднелась бескровная плоть. Симеон разорвал ткань, обнажив глубокий прокол.
– Кто-то пырнул ее, она пыталась бежать, но ослабела от потери крови и не смогла выбраться из озера. Произошло это рано утром сегодня, вот что любопытно… Думается, она покоилась вниз лицом, пока отверженцы ее не перевернули, не то мы бы ее раньше заметили… Знать бы, откуда она пришла и куда хотела добраться? Как вообще в крепости оказалась?
– А я вот гадаю, что там у нее в сумке, – сказал Анри.
– Тяжесть какая-то, – сказал Симеон.
– И жизнь у них тяжкая, и смерть не легче, – сказала тихо подошедшая Доротея. Бумагу и уголь она оставила в гроте. – У отверженцев, я имею в виду.
– Так и есть, – сказал Симеон. – Меня всегда угнетало, как мало мы можем сделать для них, когда они болеют или калечатся. Даже в нашем госпитале, для тамошних носильщиков и слуг, для их семей…
Он еще раз осмотрел рану, указывая на темные кровавые сгустки.
– Отверженцы во всем подобны нам, доколе их не касается ангельская магия. Видите – кровь такая же красная. Никому не известно, почему ангельская магия превращает ее в серую пыль или делает их монстрами. По-моему, они сами не очень задаются этим вопросом…
– Они отвергли Небеса и были прокляты собственным Архангелом за грехи, – сказал Анри. – Отверженцы сами навлекли на себя такую судьбу. Все это знают!
– А вот и неправда. О том, что там случилось, достоверных сведений нет, – с необычной твердостью произнесла Доротея. – Очень сомневаюсь, чтобы они были в чем-то виновны. Страдают от последствий чего-то ужасного, вот и все.
– От каких таких последствий? – спросила вернувшаяся Агнес. Ее походка была, как всегда, чем-то средним между стремительным шагом и рысцой. Она не стала дожидаться ответа. – Там, под мостиком, и правда тоннель. С решеткой и висячим замком! Подозреваю, отверженка заперла его, когда они скрылись. Ход наполовину затоплен – может, это скорее водовод?
– А-а… точно, – сказал Анри. – Вода подводится из реки, и это, скорее всего, боковое ответвление трубы. Они на отдельном плане помечены… чтобы всех окончательно запутать. Получается, если вода в реке стоит не особенно высоко, в крепость вполне можно пролезть. Надо будет начальству доложить…
– Так что тут все-таки происходило? – спросила Агнес. – Кто она? И что там у нее в сумке?
– Давайте выясним, – предложил Симеон. Расстегнув ремень, он поднял сумку, отнес на несколько шагов против ветра и опустил наземь. Крупные ловкие пальцы быстро справились с застежками, хотя ремешки успели разбухнуть.
Внутри обнаружился тугой сверток из непромокаемой ткани, обмотанный вощеной веревкой. Симеон извлек сверток, невольно крякнув от усилия… Однако, стоило ему наклониться над узелком, как икона, приколотая к сюртуку, вновь содрогнулась и завибрировала. Молодой врач даже расслышал голос Рекваниэля, вскрикнувшего то ли испуганно, то ли благоговейно.
Симеон тотчас отпрянул, зато Доротея сунулась вперед. Заговорили они почти одновременно:
– Там могущественная икона…
– Ангельская магия…
Анри огляделся. На некотором удалении виднелась группа отверженцев под началом смотрителя. Все они вместе с младшим зодчим сгрудились у треноги на одном из штабелей бревен, занятые важным делом: спуском наземь действительно громадной лесины. Никаких подробностей они с такого расстояния явно не разглядят. Разве что найдется кто-нибудь особенно остроглазый. Или достаточно любопытный, чтобы приблизиться.
– Лучше в грот отнесем, – сказал Анри. – Там и откроем.
– Только если у кого иконы с собой, лучше их снаружи оставить, – сказала Доротея. – Внутри свертка что-то невероятно могущественное. Я чувствую…
– Правда чувствуешь? – спросил Симеон.
Коснувшись иконы, он отпустил Рекваниэля, после чего спрятал образок обратно в потайной карман. Покончив с этим, он осторожно поднял сверток, держа его по возможности в отдалении. Для своих размеров тот казался непомерно тяжелым, точно отлитым из свинца…
…Или из золота. Анри, судя по его пристальному взгляду, думал именно так.
Доротея кивнула:
– Это свойство развивается… у некоторых иконотворцев. Мы становимся чувствительными к присутствию ангелов, даже если они не вызваны. Особенно к высшим чинам.
Она говорила уверенным тоном, хотя, по правде сказать, знала лишь о собственной  чувствительности к могущественным иконам. Других упоминаний о сходном свойстве ей не попадалось ни разу.
– Нельзя же тело просто так здесь бросать, – проговорила Агнес.
– Прикрой одеялом, – посоветовал Симеон. – Я пришлю людей из покойницкой госпиталя.
– Как принято поступать с мертвыми отверженцами? – полюбопытствовала Агнес.
Симеон немного помедлил. Большинству посторонних людей он солгал бы, но в их маленькой компании подобное выглядело немыслимым.
– Мы… ну… если попадаются цельные тела, мы их вскрываем… чтобы изучить, как и что устроено у человека внутри. Эта женщина слишком долго пролежала в воде. Ей дорога в одну из общих могил, что к югу от города.
– А как насчет ее родных или друзей? – спросила Доротея. – Неужели никто не попросит вернуть тело?
– Если только они не присутствовали при кончине, полагаю, никто не озаботится тем, чтобы… известить их, – неловко проговорил Симеон. – И потом, отверженцев хоронят всегда в общих ямах. Не положено им лежать ни в Некрополисе, ни на Жальнике. И конечно, Зимитаэль их не испепелит…
– Почему? – спросила Доротея. – Они ведь не обращаются в монстров после смерти, да и зольнокровие мертвецам уже не грозит.
– Обычай, наверно, – ответил Симеон. – Заведено так, и все.
– Хм-м-м… – протянула художница.
– Ладно, – сказал Анри. – Давайте посмотрим, что в узелке. Если там серьезная икона, она ведь денег стоит, наверно? Особенно такая тяжелая…
– Надо бы властям сообщить, – по пути к гроту заметила Агнес. – Нечасто увидишь, чтобы отверженцы открытую потасовку затевали. Ко всему прочему им запрещено иметь пистолеты или мушкеты, не говоря уже про то, чтобы стрелять!
– Давайте глянем сперва, что внутри, – сказал Анри.
В пещеру они вошли быстрым шагом, а к столу бросились чуть не бегом. Симеон положил сверток на камень. Отвлекшись ненадолго, он сунул руку в карман и вытащил кошелек, чтобы спрятать его в дальнем углу между бутылками.
– У кого-нибудь еще есть иконы? – спросил он.
– Моя у Рошфор, – сказала Доротея. – Или у кого-то из ее подручных. Лежит где-нибудь в коробочке…
– У меня только Яшенаэль. В казарме, в сундуке, – отозвалась Агнес.
– Аналогично. Моя Хуараваэль в комнате, – сказал Анри.
– Тогда приступим, – сказал Симеон.
Все сгрудились вокруг него. Вооружившись скальпелем, молодой врач точными, короткими движениями стал рассекать виток за витком. Управившись с последним, он положил скальпель, чуть помедлил – и на всякий случай вооружился деревянными щипцами, вынутыми из докторской сумки.
– Да ну тебя! – сказал Анри. – Давай побыстрее!
Симеон слегка отстранился и, действуя вытянутой рукой, принялся разворачивать ткань щипцами. Пришлось снова резать веревки…
– Если это вправду сокровище, – сказал он, – у него может оказаться защита. Читали небось Дефламбера? «Причудливые механизмы»?
– Нет, – ответили три голоса разом.
– Дефламбер собирал всякие механические диковины, – сказал Симеон. – Среди прочего в его коллекции была ампула с ядом, снабженная пружиной и упрятанная в плотный пакет вроде вот этого. Когда снимали последний покров, ампула раскалывалась и взрывалась, расшвыривая осколки отравленного стекла… В общем, отойдите-ка и поберегите глаза…
Он и сам отвернулся, по возможности пряча лицо, и лишь тогда осторожно отвел щипцы. Ни взрыва, ни ядовитых осколков. Пожав плечами, Симеон все теми же щипцами снял плотную ткань, обнажив внутреннюю обертку.
– Ишь как защищено от воды, – сказал он. – Интересно…
Щипцы скоро справились с остатками ткани. На свет появились сперва уголки, потом и весь бронзовый сундучок. Слегка позеленевший от времени. Восемнадцать дюймов в длину, десять в ширину, двенадцать в высоту… Крышка с язычком, но без замка.
Доротея опустила голову, словно та вдруг закружилась. Девушка даже отступила, обеими руками хватаясь за каменный стол, и прошептала:
– Там наверняка по крайней мере одна очень, очень сильная икона…
Все четверо молчали, зачарованно глядя на бронзовый ларчик. Из угла грота шел тихий звук, похожий на гул пчелиного роя. Это подавали голос иконы из кошеля Симеона.
Вновь пустив в ход щипцы, он откинул язычок и поднял крышку ларца.
Тот оказался почти доверху заполнен аккуратными стопками крупных золотых монет.
– Золото! – проговорил Анри. – Золото!
– А под ним – чудовищной мощи икона, – с уверенностью произнесла Доротея.
– Истарские двойные дельфины! – воскликнул Анри, подбрасывая на ладони одну из монет. – Каждый в девяносто шесть ливров! Двадцать четыре стопки по десять монет, батюшки-светы! Двадцать три тысячи сорок ливров…
Он вытащил еще несколько монет; взвесив их на руке, рассмеялся в восторге. Под нарушенной стопкой стал виден бумажный уголок, прежде закрытый верхним слоем золотых.
– Что это? – указывая пальцем, спросил Симеон.
Все нагнулись посмотреть, стукнувшись головами.
– Письмо, – сказала Доротея.
– Не надо нам ничего тут касаться, – нервничая, сказал Симеон. – Это, наверно, кому-то принадлежит…
– Нам! – воскликнул Анри.
У него от возбуждения голова шла кругом. Он выгреб из сундучка еще горсть монет, обнажив сложенное письмо. На листке оказалась сломанная печать, вернее лишь ее половина с частью изображения семикрылого ангела и верхней части геральдического щита, впрочем столь потрескавшегося и облупленного, что рассмотреть подробности не представлялось возможным.
– Семичастные крылья, значит Архангел, а печать кардинальская, – указывая на обломки воска, сказала Доротея. – Только странная немножко… тут зубцы должны быть от митры с короной… так что даже не знаю…
– Надо соответствующим властям сообщить, – неуклюже произнес Симеон. Ему стало не по себе.
– Каким именно? – спросила Агнес. – Надо сперва в письмо заглянуть.
– Бумага выглядит старой, – заметил Симеон. – Еще развалится. Может, лучше нам…
– Это не бумага, а велень, – сообщила Доротея. – Причем в отличной сохранности.
– Там наверняка что-то важное, – проговорила Агнес.
Все снова переглянулись и вновь посмотрели на Симеона. Делать нечего, тот кивнул в подтверждение молчаливого сговора.
Доротея бережно вытащила письмо и положила на стол, прежде чем развернуть. Велень в самом деле выглядела неплохо, но чернила поблекли от времени. Тем не менее они были еще различимы… правда, толку от этого оказалось немного.
– Бессмыслица какая-то, – сказала Доротея. И принялась читать вслух: – «Фсеогызрлз»…
– Шифр, – констатировала Агнес.
– Не самый сложный, – заметил Анри, заглядывая через плечо Доротеи. – Ну-ка, ну-ка… трехбуквенный сдвиг…
Все уставились на Анри. Тот пожал плечами:
– Просто я с цифрами дружу. Так, что тут у нас… дашь уголек и немного бумаги?
Доротея оторвала листок и передала ему вместе с угольной палочкой. Анри быстро изобразил алфавит с буквами, соответствующими шифру. Потом, ведя пальцем, просмотрел письмо на веленевом листке.
– Ага… вот что тут написано. «Соглашение касалось всех икон. Тебе следует лично предоставить три оставшиеся, тогда получишь полную плату. Возможно, тебе еще не известно, что твоя сестра присоединилась ко мне? Мы оставили Каденц, туда не ходи. Вези иконы в мой новый храм Паллениэля Достославного, что у двурогого пика в трех лигах от Баранэ. Не подведи меня снова. Не пытайся ничего утаить. Лилиат».
– Баранэ – где это? – спросил Анри.
Друзья в ответ лишь передергивали плечами. Никто не знал.
– Опять эта Лилиат, – сказала Доротея. – А еще там икона. Под золотом. Я уверена… очень мощная…
– Сейчас увидим, – сказал Анри и начал вытаскивать монеты, раскладывая их опрятными столбиками подле ларца.
Когда сундучок наполовину опустел, в середине стала видна сложенная тряпица. Анри задержал руку, глядя на Симеона.
– Не представляю себе ловушку или устройство, которое можно было бы в такую тряпочку завернуть, – сказал Симеон.
– Точно? – спросил Анри.
Пока тот колебался, Агнес нагнулась и откинула ткань. Показались три прямоугольные иконы, соединенные S-образными золотыми пряжками. Образа имели равный размер, примерно в человеческую ладонь. Золоченые бронзовые пластинки, гравированные рукой настоящего мастера, оказались обрамлены бриллиантами в золотой оправе. Камни сидели в три ряда, самые крупные снаружи, потом средние, а внутри – множество крохотных.
Изображенные ангелы выглядели в целом человекоподобными, но у каждого имелись громадные шестичастные крылья – в четыре-пять раз крупнее тел. Один ангел держал меч, другой – щит, третий – трубу. Лицо и руки первого были из черного янтаря-гагата, у второго – из красной бронзы, у третьего – из желтого нефрита.
– Яматриэль, Самхазаэль, Трифиниэль, – прошептала Доротея. – Трое из двенадцати Князей Ашалаэли. Хотя действует лишь икона Самхазаэля…
– Так ты их знаешь? – спросил Симеон.
Вопрос не имел смысла, потому что Доротея наверняка знала. Он и сам признал образа, десятки раз виденные в книгах и всяческих выписках.
– А как же иначе? – удивилась девушка.
– Кто это такие? – хором спросили Анри и Агнес.
– В смысле, помимо здоровенной кучи дорогих брюликов, – алчно добавил Анри.
– Это три Алмазные иконы королевы Анны, – сказал Симеон. – Часть баснословного Королевского Ожерелья.
Агнес повела плечом. Анри ответил непонимающим взглядом.
– Очень знаменитые иконы, – пояснила Доротея.
– Спертые из дворцовой сокровищницы лет сто назад, – добавил Симеон. – Личная собственность  королевы.
– А-а, – бесцветным голосом протянул Анри. Возможность завладеть нежданно свалившимся богатством улетучилась, едва поманив. – Ну, может быть, нас все-таки наградят…
– Нужно немедленно сообщить королеве, – сказала Агнес. – Я сейчас же… хотя погодите… я лучше на страже постою. А то вдруг отверженцы вернутся.
– Полагаю, надо кому-то сказать, – медленно проговорил Анри. – Про иконы, я имею в виду. А вот что касается золотишка…
– Доложить надо про все, – сказал Симеон. – И про иконы, и про золото, и про письмо. Я, знаете, уже побывал на допросе у людей кардинала и повторения не хочу… Кстати, кардиналу тоже надо дать знать… в общем, и королеве, и ее высокопреосвященству… Но – по-тихому. Чем меньше народу будет посвящено, тем и лучше. Особенно о нашем участии во всей этой истории…
– Но как же награда!.. – застонал Анри. – Нас ведь должны…
– Я постерегу ларчик, – пропустив его жалобу мимо ушей, сказала Агнес. – Анри, ты же видел Сестуро? Когда записки носил?
– Того великана-мушкетера? Знаю такого.
– Он должен быть в нашей казарме. Беги к нему, расскажи о находке. Попроси прийти сюда, и еще пусть известит Францони: та может сообщить непосредственно королеве.
– Пожалуй, можно устроить, – медленно проговорил Анри. Он продолжал прикидывать про себя, от кого и какой награды можно дождаться. – Знаете, я, вообще-то, человек кардинала. А значит, обязан доложить монсеньору. Короче, я в лодку – и во дворец кардинала…
– А кто это – монсеньор? – спросила Агнес.
– Робард. Главный писарь ее высокопреосвященства.
– Я, пожалуй, могу быстрее доставить весть кардиналу, – не слишком охотно сознался Симеон. – После допроса Рошфор дала мне жетон… Любой поборник, которому я его покажу, обязан немедля ей сообщить…
– Зачем она тебе дала жетон? – спросила Доротея.
– От подозрительности, – тяжело проговорил Симеон. – Ко всем и всему. Велела докладывать обо всем, что странным покажется. Вроде того как отверженцы меня от монстра спасали… вот уж чудо из чудес было… как и сейчас.
Доротея кивнула. Ее левое веко чуть опустилось на глаз – верный признак углубленного размышления.
– Опять отверженцы, – сказала она. – Чалконте. Лилиат. Отверженцы. Чует моя душенька, связаны они как-то… и все это навряд ли к добру…
– То есть не наградят нас? – жалобно протянул Анри.
– Да будет, будет награда, – нетерпеливо сказала Агнес. – И от королевы, и от кардинала. Это же хорошо?
– Не уверена, – промолвила Доротея.
Остальные вопросительно уставились на нее.
– Я не уверена, что лично мне это на пользу пойдет, – продолжала она. – Впрочем, решусь утверждать, что меня можно и исключить.
– С какой стати тебе не пойдет на пользу? – спросил Анри.
– Дело в иконах, – пояснила Доротея. – Они были сделаны Чалконте Вероотступником. Меня же вроде как подозревают в связи с действиями подобного рода. И тут неожиданно всплывают иконы. Причем две из трех лишены силы, хоть и не тронуты внешне… что, по идее, выглядит невозможным. А вместе с иконами – письмо от Лилиат, с которой меня тоже якобы связывают некие смутные узы… хотя о них мне никто не удосужился ничего рассказать…
– Может, нам тебя просто не упоминать… – начал было Анри, но Симеон перебил:
– Нет. Говорю вам – нас, скорее всего, будут допрашивать.
– Но мы же ничего такого не сделали! – возмутился Анри.
– Это не помешало кардиналу заключить меня в Башню, – возразила Доротея.
Некоторое время все молчали.
– А я-то обрадовался, что наконец разбогатею, – проговорил Анри.
– Давайте все сложим обратно в ларец, – предложил Симеон. – Будем говорить, что заглянули под крышку, но как только сообразили насчет икон – тут же послали к кардиналу и королеве. О письме упомянем, только если спросят напрямую. И вот еще что…
– Что? – спросила Агнес нетерпеливо.
– Взаимная связь, которую мы ощущаем, – сказал Симеон. – Наше чувство родства, которое, по мнению Доротеи, идет оттого, что мы одного и того же ангела много раз призывали… Вот о нем поминать только при последней нужде!
Он обвел взглядом друзей. Те друг за дружкой торжественно кивнули ему. Было ясно – что бы их ни свело, по крайней мере, в глазах кардинала это будет выглядеть крайне подозрительно.
– Возможно, утаить не удастся, но хоть попытаемся, – сказал Симеон. – В общем, я пошел Рошфор доносить. А то чем дольше мы медлим, тем больше у них вопросов появится.
– Коли так, – сказал Анри, – я побегу к Сестуро.
– Передай, пусть поторопится, – сказала Агнес.
Она обнажила шпагу и с самым грозным видом встала у входа в грот, недвусмысленно поглядывая во все стороны. Анри устремился прочь, Симеон забрал свой кошель и тоже двинулся в путь. Оставшись одна, Доротея опустила на руки подбородок и вновь стала размышлять о потрясающих иконах из ларца. Больше всего ей хотелось откинуть крышку и еще раз взглянуть на дивные образа, но она сопротивлялась этому желанию.

18

– Люди говорят, украденное чаще всего пропадает бесследно, – сказала Лилиат, вручая офицеру стражи тщательно составленный пергамент. – Но если есть хоть малейший шанс все вернуть, я не хотела бы его упустить. Они принадлежали моей прапрапра… в общем, отдаленной прабабушке. Это, знаете ли, невероятно ценная личная вещь, не говоря уже о стоимости золота и камней…
– Десять тысяч ливров в награду! – вслух отметила лейтенант. Это была женщина с изрытым желтоватым лицом, чей помятый шлем явно бывал свидетелем множества кабацких драк, но не раскрытия преступлений. – Миледи, уверяю вас, городская стража Лютейса в полном составе перевернет все до единой лавки скупщиков, воровские притоны, кузницы и мастерские!
– Только на вас и надежда! – сказала Лилиат. – Там на второй странице – полное описание икон. Монеты тоже приметные – истарские двойные дельфины…
– Мм, что тут у нас… «Три старинные иконы, позолоченная бронза, оклады – золото и алмазы», – прочла лейтенант. – Имена изображенных ангелов случайно не знаете? Это бы помогло…
– Я лишь в детстве их видела, – ответила Лилиат. – Эти ангелы, насколько я знаю, довольно необычны для Альбы. Сама я не маг, так что…
– По крайней мере, бриллианты делают иконы узнаваемыми, – сказала лейтенант. – Хотя камешки можно выковырять и отдельно продать… что уже и сделано, скорее всего. Значит, остаются три образа в золоте и позолоте. Тут тоже надежда невелика. Переплавка, знаете ли, беспощадна. Что касается истарских монет, их тоже редкостью не назовешь. Остается набор серебряных окладов с гравированными портретами альбийских королев и этелингов… в шкатулке сандалового дерева. Вот это, если где-то всплывет, мы сразу найдем. Говорите, все вещи вместе хранились?
– Увы, по моей небрежности, капитан, – сказала Лилиат. – В основном я разместила свои ценности в неприступной кладовой наверху, но бронзовый ларчик и сандаловая шкатулка остались в дорожном сундуке, отправленном в подвалы. Могла ли я вообразить, что они… эти гнусные, беззаконные люди… сделают в мой дом подкоп из клоаки!
– Подземельщики, – нахмурилась лейтенант. – Даже по меркам отверженцев это худшие из отбросов. Воры и головорезы. Все поголовно – даже дети и женщины! – Помедлила и добавила: – Есть лишь одна возможность, миледи… если напрямую обратиться к Ночному Королю…
– К Ночному Королю?
– Таков уличный титул вожака преступного мира, – поспешила разъяснить лейтенант. – В основном это отверженцы, не ведающие почтения… Так вот, если выйти на этого человека и предложить ему награду… ну, или ей… через посредников, которых мы более-менее знаем…
– О чем вы? – Лилиат выпрямилась во весь рост, по-альбийски изображая оскорбленную добродетель. – Вы предлагаете мне заплатить тем самым ворам, что украли мои фамильные ценности?
– Э-э-э… нет, конечно, – промямлила лейтенант.
– Я увеличу награду до двадцати тысяч ливров, если преступники будут изобличены и казнены! Конечно, при условии возвращения похищенного, – холодно произнесла Лилиат. – Вы свободны!
– Как скажете, миледи, – прокаркала лейтенант. Низко поклонилась и отбыла, испытывая немалое замешательство.
Биск вышел из-за ширмы с хмурым видом:
– Не привлечешь ты так внимание кардинала, которого хотела бы избежать?
– Подумаешь, решат присмотреться к ссыльной альбийке, – сказала Лилиат. – Начнут мои связи на родине уточнять… Тем легче я окажусь представлена королеве. А это станет важным шагом к созданию армии, которая вернет нас в Истару!
– Если только все сработает так, как ты замышляешь, – заметил Биск.
– Все – не обязательно. Достаточно, чтобы удалась бо́льшая часть, – отозвалась Лилиат. – Люди, которым поручили Глисту, уже отчитались?
Брови Биска сдвинулись.
– Эшино только что дал о себе знать, прочие еще не вернулись… что несколько странно. Впрочем, если верить Эшино, маленькое представление на пруду вполне удалось. Твоя четверка сняла сумку с тела и унесла в грот: их наверняка привлек ларчик. Спустя несколько минут наружу быстрым шагом вышли Дюпаллидэн и МакНил и направились в сторону южных ворот… Оттуда за ними проследят.
– Вот как… обоих можно в какой-то мере считать кардиналистами, – сказала Лилиат. – Я думала, уж мушкетерка-то сразу бросится к королеве. Что ж, от перемены слагаемых… Представить не могу, чтобы Дюплесси скрыла новости от Софии. Но даже если скроет, мы сами позаботимся, чтобы королева узнала. И король! Пусть все впадут в искус!
– А если что-нибудь пойдет не по-нашему, что тогда? – спросил Биск. – Если вдруг тебя схватят? В Башню запрут?
– Тогда ты спасешь меня, милый Бискарэй, – промолвила Лилиат. И притянула мужчину к себе, чтобы легонько поцеловать в лоб.

Агнес тотчас заметила их, когда они вышли из-под моста. Один… потом другой… и вот показалась вся четверка отверженцев. Все вооруженные баграми подземных охотников. Крючья зловеще поблескивали в послеполуденном свете. Наконец появились двое последних, судя по всему – пленники: оба со связанными за спиной руками. Агнес не сказала бы наверняка, но, кажется, именно эти двое чуть ранее пытались бежать.
– Это еще что тут у нас… – пробормотала юная мушкетерка.
Из-под мостика вынырнули еще четверо отверженцев с баграми. Толкая перед собой схваченных, они направлялись на юг.
Надежда выстоять в одиночку против восьмикратно преобладающей силы выглядела сомнительной. С троими Агнес справилась бы точно. С четверыми – пожалуй. Имея два пистолета, двоих она уложила бы еще на подходе… хотя кто их разберет, может, они тоже при пистолетах – благо нарушение закона, возбраняющего огнестрельное оружие отверженцам, Агнес только что видела. Ладно, еще двоих она как-нибудь на шпагу нанижет. Остаются еще четверо, и у каждого багор – длинный, отточенный…
– Доротея! – окликнула мушкетер. – Драться умеешь?
– Что? – отозвался голосок из пещеры.
– Драться, спрашиваю, умеешь?
– А ты разве не видела, какие потасовки бывают в Бельхолле?
Доротея вышла наружу, моргая на солнечный свет, и встала плечом к плечу с Агнес.
– Не видела. И это не ответ на мой вопрос, – проговорила Агнес продолжая наблюдать за отверженцами. Те, остановившись посреди озерка, поставили пленников на колени прямо в воде, а сами собрались в кружок.
– Драться я могу, – сказала Доротея. – Хотя предпочитаю обходиться без рукоприкладства. Что до оружия, у меня с собой только нож для еды, но могу набрать камней. Я ими неплохо в цель попадаю. А еще я метко стреляю из пистолета, так что, если ты…
– Не дам. Я сама очень  метко стреляю! – ответила Агнес.
Отверженцы, вся небольшая толпа, вдруг накинулись на связанных со своими баграми. Пленников с остервенением рубили, кололи, ногами втаптывали в донный ил… Несколько мгновений – и все оказалось кончено.
– Какого… – вырвалось у Доротеи.
Агнес вдохнула поглубже, готовая к немедленному нападению. Однако бешеное размахивание баграми вдруг прекратилось. Все восемь вереницей втянулись под мост, где и пропали. Последний лишь обернулся, чтобы плюнуть в сторону тел.
– …лешего, – договорила Доротея.
– Н-не знаю… только, похоже, вернуть сокровище они не очень стремятся, – сказала Агнес. – Ну и хорошо. А то как-то многовато их было…
– Если вдруг вернутся, мы можем сбежать, – сказала Доротея. – И сундучок унести.
– Мушкетеры не бегают, – возразила Агнес.
– Тогда, может, сходим посмотрим? – спросила Доротея. – Выясним, кого там убили.
– Нет, – отказалась Агнес. – Подземельщики могут таиться у входа в тоннель, готовя засаду. Лучше подождем подкрепления!
– А говоришь, мушкетеры не отступают, – сказала Доротея.
– Говорю и могу повторить. Но и очертя голову куда попало не лезут. Слышишь? На лошади кто-то скачет!
Доротея склонила голову и тоже расслышала топот копыт по обнаженной, еще не укрытой дерном земле и звон сбруи. Спустя несколько мгновений из-за рукотворного холма рысью выехала всадница. Роскошный алый наряд, золотой шарф, алое перо на шляпе.
– Рошфор, – сказала Доротея. И чуть улыбнулась, сама не осознавая того.
– Я-то надеялась, Сестуро с мушкетерами первыми подоспеют, – пробормотала Агнес, вскидывая шпагу и кладя клинок на плечо.
Когда она впервые услышала о Рошфор, капитана описали ей как «убийцу мушкетеров»; девушка немедленно размечталась, как в один прекрасный день именно она, Агнес Дескарэй, заставит поборницу ответить за свои преступления. С той поры Рошфор успела вмешаться в судьбы двух людей, ставших для Агнес не чужими. Симеона таскала на допрос, Доротею упекла в Башню…
Агнес напустила на себя самый суровый вид и стала смотреть прямо вперед.
Рошфор осадила коня прямо перед входом в грот, да так, что пыль взвилась из-под копыт. Доротея закашлялась, Агнес же стояла неколебимо, храня безразличие, как если бы всадница собиралась ее спросить, как к цветочной лавке проехать.
– Доктор МакНил сообщил о важном открытии, – сказала Рошфор. Холодный, свирепый взгляд обращался то на Агнес, то на Доротею. – Где он?
– Ушел сообщать и еще не вернулся, – с расстановочкой ответила Агнес. – Ждем, стало быть.
– А находка?
– Внутри, – сказала Агнес. – Под охраной мушкетеров королевы. А то, понимаешь, всякие посторонние…
– Агнес! – прошипела Доротея.
– Больно ты наглая, – сказала Рошфор. – Даже для мушкетера. Не то чтобы я любила людей поучать, но, кажется, одному юному мушкетеру не помешает урок хороших манер… Или, может быть, я ошибаюсь?
Агнес, не опуская глаз, с презрительной медлительностью пожала плечами.
Рошфор со вздохом перекинула ногу через седло, соскользнув наземь. Двумя пальцами легонько хлопнула мерина по шее – обученный конь послушно отступил на несколько шагов, оглянулся на хозяйку и опустил морду к реденьким травяным кочкам, зеленевшим вдоль берега. Рошфор отряхнула от пыли штаны, размяла пальцы и вытащила шпагу.
– На всякий случай хочу узнать твое имя, – сказала она. – Что прикажешь на надгробии написать?
– Да что вы, действительно! – возмутилась Доротея. – Мы затем и послали одновременно к поборникам и к мушкетерам, чтобы подобного не случилось! Агнес, ты бы повежливее! Рошфор, неужто вы с новеньким кадетом расправитесь…
– Моя фамилия Дескарэй, – яростно перебила Агнес. – Ума не приложу, чему это поборники кардинала взялись учить мушкетеров? Особенно когда дело касается хороших манер!
– О-о, да мы никак из Баскони, – протянула Рошфор. – То-то слышу, гром не из тучи, а из навозной…
– Я тоже басконка, – встряла Доротея, но бойцам было уже не до нее.
Обе фехтовальщицы разом сорвались с места. Шпага Рошфор стремительно метнулась вперед, целя прямо в сердце Агнес. Та отбила выпад, ответив уколом в голову, но Рошфор уклонилась мгновенным плавным движением и увела шпагу мушкетера к земле, сама же, воспользовавшись длиной руки, схватила накидку Агнес и заставила девушку потерять равновесие.
Агнес с разгону полетела вперед. Накидка сорвалась через голову, унеся с собой шляпу, отчего Агнес на миг перестала видеть происходящее. Ей пришлось пережить жуткий момент, когда, казалось, спину вот-вот должна пронизать боль добела раскаленной спицей. Однако быстрое движение унесло ее за пределы досягаемости Рошфор, а может, та просто удержала удар… как бы ни произошло, Агнес крутанулась как раз вовремя, чтобы отвести от себя целый вихрь свирепых ударов. Девушка поневоле начала пятиться, Рошфор же наседала, не давая ей передышки. Клинок поборницы молниеносно сверкнул, оставив на правой руке Агнес чуть выше локтя кровавую полосу. Агнес была левшой, так что порез выглядел безобидным… однако лиха беда начало.
Мир перед глазами Агнес сузился до предела: Рошфор явно превосходила ее как фехтовальщица. Еще несколько выпадов – и один из ударов станет последним. В памяти сам собой всплыл мамин совет, данный как раз на такой случай.
«Если враг сильнее тебя, меняй позицию: все равно больше ничего сменить не удастся…»
Отбив очередной укол, Агнес вместо нового отступления бросилась в сторону. Бегом одолела четыре шага и вскочила на крупный валун с краю искусственного холма. Теперь она была готова встретить новую атаку Рошфор, и плевать на кровавый ручеек, медленно растекавшийся в рукаве…
Вот только нападения не последовало. На пути Рошфор, широко раскинув руки, выросла Доротея.
– Хватит, – негромко проговорила она.
– Что тебе до этой дурехи? – зло спросила Рошфор. Угол рта дергался от сдерживаемой ярости, шрам через веко был белее известки.
– Она мой друг, – спокойно ответила Доротея. – Мне кажется, слишком легко ты, Камилла, убиваешь людей.
Рошфор чуть опустила клинок:
– Мое имя знаешь? Откуда? И как смеешь меня на «ты» называть?
– Я Матушку спросила, – сказала Доротея. – В Башне. И ты ведь меня просто Доротеей зовешь.
Агнес открыла было рот, собираясь наговорить гадостей и продолжить дуэль… однако закрыла. Здравого смысла в басконке было, прямо скажем, немного, но вкупе с болью в руке он одержал удивительную победу над боевым духом. Вероятно, самый первый раз за всю жизнь. Агнес не сомневалась, что однажды сумеет одержать верх над Рошфор, но для этого нужно стать куда опытнее и быстрее. Иначе говоря, прежде всего остаться в живых.
Рошфор не упустила ни мимолетного движения губ Агнес, ни того, как у соперницы скрипнули зубы.
– Ты хотела что-то сказать, мушкетер?
– Нет, – вполне чистосердечно ответила Агнес. И указала на свой набрякший рукав. – Вы взяли первую кровь, сьёр. Не довольно ли?
Рошфор медленно покачала головой.
– Идем покажу, что мы нашли, – сказала Доротея и завладела свободной рукой Рошфор.
Поборница хотела стряхнуть ее ладошку, по-прежнему не отпуская взглядом Агнес, но Доротея не отступала: вновь и вновь ловила руку капитана, пока наконец пальцы Рошфор медленно не сомкнулись. Еще миг, и поборница отвернулась от Агнес, будто начисто о ней позабыв. Спрятала шпагу и позволила Доротее увести себя в грот. У входа они чуть помедлили, Доротея что-то шепнула на ухо капитану, и, прежде чем двигаться дальше, Рошфор стянула с пальцев иконные кольца.
Агнес тоже убрала шпагу в ножны и села на камень, подперев голову руками и силясь отдышаться. Воздух словно бы не достигал легких, мышцы рук и ног горели огнем, порез над локтем болезненно пульсировал. Предельно быстрые движения, кое-как спасавшие от ударов Рошфор – о контратаках даже речи не шло, – вымотали Агнес хуже любого занятия.
– Между прочим, дуэли запрещены!
Агнес мигом выпрямилась и вытянулась, вскочив. Этот гулкий голос она очень хорошо знала.
У подножия холма стоял Сестуро и с ним, вот что самое-то страшное, – Францони. Не говоря о дюжине других мушкетеров. В тылу маячил Анри. Юноша обеспокоенно помахал ей, но Агнес видела лишь двух своих офицеров.
– Видели, видели, как ты рубилась с Рошфор, – сказал Сестуро. – Удивительно, что ты еще жива и даже почти не поранена… Кто та отчаянная малышка, что без оружия бросилась под меч капитана Рошфор?
– Доротея Имзель… студентка Бельхоллы.
– Вот это я понимаю – отвага, – заметила Францони.
– Ага, – сказала Агнес. – Но я бы и без нее справилась.
Спрыгнув с камня, она подобрала свою накидку и шляпу.
Францони и Сестуро переглянулись.
– Слыхали речи, – сказала Францони. – Ты неплохо машешь клинком, Дескарэй, но, прежде чем обнажать его на таких, как Рошфор, тебе его еще точить и точить. Вот погоняю тебя как следует…
– Прежде чем ворошить осиные гнезда, – добавил Сестуро, – выучись отбиваться от ос.
– Она меня оскорбила, – чопорно заявила Агнес. – И всех мушкетеров королевы!
– Мало толку будет ее величеству, если тебя проткнут. Надо побольше действовать умом, а шпагой поменьше, – сказала Францони. – Что тебе матушка советовала, напомни?
– Брать пример с Трюффо, а не с Гумбольдта, – ответила Агнес. Щеки девушки вспыхнули. Ей устроили выволочку, хотя и весьма деликатную.
– Достойный совет, – пророкотал Сестуро. – Так вот, молоденький помощник королевского архитектора утверждает, будто ты… вы с дружками нечаянно нашли нечто важное. Можно взглянуть?
– Конечно, – сказала Агнес, возвращая на законное место шляпу и указывая на вход. – Все там, на столе. Это собственность ее величества, утраченная давным-давно.
– Знаем уже, – сказала Францони. – И по сему случаю сюда спешат еще гости, жаждущие отпраздновать столь счастливое обретение. Идем, пока этот грот толпа не запрудила.
– Только если у вас иконы с собой, лучше их снаружи оставить, – сказал Анри. – Чтобы не пострадали от близости Князей, которые там внутри.
Францони, моргнув, приподняла шляпу, выражая благодарность Анри, после чего обвела ею полукруг при входе в пещеру, указав жестом на прикрытое попоной мертвое тело.
– Гетсби, встань на стражу. Деграбен, Хрот – на вас охрана тела отверженки. Никого, кроме офицеров, не подпускать. Приглашай их… э-э-э… и про иконы предупреждать не забывай.
Анри кашлянул и стал показывать руками что-то гораздо выше своего роста.
– Да, того здоровяка-доктора тоже пропустить, он был с теми, кто все нашел, – сказала Францони. И указала на руку Агнес. – Заодно пускай и твою царапину перевяжет.
Агнес посмотрела через головы столпившихся мушкетеров. К ним подходила примерно дюжина кардинальских поборников; повыше плюмажа самого рослого из них маячила голова Симеона. Молодой врач, в свою очередь, увидел Агнес, похлопал себя по руке выше локтя и приподнял сумку, показывая, что готов заняться ее раной. Вот у кого глаз заточен на малейшую капельку крови, подумалось ей. Она опустила глаза и увидела, что «капелька» оказалась отнюдь не малейшей. Рукав потемнел и набряк, а на светлом камне, с которого она встала, отпечаталась кровавая пятерня.
За спиной Симеона один из поборников ловил коня Рошфор, отбежавшего при начале схватки, а еще дальше виднелась толпа городских стражников, ведомая лейтенантом в помятом шлеме. Немногочисленные гвардейцы короля терялись среди оранжевого наплыва артиллеристов, бело-синим скопищем надвигались каменщики и плотники. Дальше всех хмурым серым облачком роились отверженцы, числом несколько дюжин.
– Вести разлетаются быстро, – шепнул Анри, подсаживаясь к Агнес. – Стоит лишь произнести волшебное слово «сокровище»… Слушай, какая нелегкая дернула тебя биться с Рошфор?.. Симеон! Симеон, быстро сюда, ей дурно!
– Что за чушь! – возмутилась Агнес, в самом деле осевшая на валун. – Я просто устала!

19

– Так они точно собственность королевы? – спросила лейтенант стражи. Она разглядывала иконы, вновь разложенные на столе в окружении плотного ряда монет. Там находилось и письмо, а опорожненный ларец успели проверить на наличие потайных ящичков. – Понимаете, нам сообщили о точно таких образах, обрамленных алмазами. Их украли у одной знатной альбийки, за них награда назначена… Двад… в смысле, десять тысяч ливров обещано!
Удивленный ропот пролетел под сводом пещеры, но шум прорезал властный голос Рошфор:
– У знатной альбийки? Назови имя! Когда она заявила?
– Это леди Дейемс, – ответила лейтенант, почесывая голову под покореженным шлемом. Она посмотрела на Рошфор, потом на Симеона: тот поднял бровь, как бы напоминая о предыдущей встрече. – Сегодня утром она сообщила о краже. Утверждала, что иконы прапрабабкины или вроде того. Вот эти самые, в брюликах. И еще оклады… видел их кто-нибудь? Нет? Зато золото, смотрю, на месте… Госпожа Дейемс купила особняк Демазель у старого лорда Демазеля. Так вот, подземельщики забрались к ней в подвал, подрывшись со стороны клоаки. Теперь это никакому сомнению не подлежит. Вам известно, чье тело в воде нашли? Вместе с сумкой?
– Нет, – в один голос ответили Рошфор и Францони.
– Она носила прозвище Глиста, – слегка презрительным тоном пояснила лейтенант. – Неслабо стояла среди Ночных Трудяг. Может, даже была Ночным Королем, хотя тут с определенностью нельзя утверждать… А те двое, что плавают? Тоже из Трудяг, но не подземельщики, а воры из шайки с площади Демартена. Откуда знаю? А по коже на ногах. У настоящих подземельщиков она вечно разбухшая от сырости, как вчерашняя каша. Такая рыхлая…
– Достаточно, – плюнула Рошфор.
– Я просто к тому, что здесь у нас отверженцы-преступники из двух разных кланов, – пояснила лейтенант, – и у них случилась усобица. Вор у вора дубинку украл!
– Что-то не припоминаю такой альбийки среди высшего общества, – сказала Францони.
У лейтенанта затуманился взгляд.
– Видели бы вы, до чего она прекрасна… даже под вдовьей вуалью…
– Меня не особенно интересует, как она выглядит, – перебила Францони. – Почему я до сих пор о ней не слыхала?
– Она недавно в Лютейсе. Я уже спрашивала. В Альбе у нее был муж… гораздо старше… в общем, он умер. Поговаривают, будто она убила его или, по крайней мере, ускорила его кончину, а он состоял в родстве с Этелингом. Короче, вдова сочла за лучшее убраться оттуда. Одного не пойму, каким образом у нее оказались иконы, если они и впрямь королевские…
– Они принадлежали королеве Анне , – сказала Францони. – Неужели вы не слышали об Алмазных иконах? Из Королевского Ожерелья? Похищенного сто тридцать два года назад?
– Нет, – флегматично ответила лейтенант. – Это до моего рождения произошло.
– Надо расследовать, что к чему, – нетерпеливо сказала Рошфор. – Я отвезу ларчик со всем содержимым к ее преосвященству…
– Собственность королевы должна быть доставлена королеве, – перебила Францони.
– Две иконы из трех некоторым образом оказались… отъединены от своих ангелов, – сказала Рошфор. – И при этом не рассыпались пылью. Значит, нужно, чтобы храм разобрался. Что же касается письма – не думаете же вы, будто кто-нибудь расшифрует его лучше ученых писцов из тайной канцелярии ее преосвященства? Итак, я обо всем позабочусь…
– Может, хоть золото отдадите? – спросила лейтенант. – Я бы взяла его под охрану и вернула госпоже Дейемс.
– Ну да, за награду, – скривила губы Рошфор. – Если только золото по пути к твоим пальчикам не прилипнет. Сказано – дело нужно расследовать! Я все забираю.
– Отнюдь, – сказала Францони. – Иконы являются собственностью королевы, хотя их долго не было на законном месте.
Рука Рошфор легла на эфес шпаги. Францони нежно тронула указательным пальцем перекладину рукояти, остальные пальцы пританцовывали в готовности к мгновенному извлечению. Все ощутили напряжение, сгустившееся под сводами грота, разные подразделения стали сплачиваться в отдельные кучки. Мужчины и женщины готовились выхватить оружие.
Сестуро начал смеяться. Его рокочущий смех перекатывался над головами, точно отзвук дальнего грома или артиллерийской пальбы.
– Вы только посмотрите на себя. Мы точно псы, рычащие над бараньей лопаткой, – сказал он. – Давайте-ка пошлем и к ее величеству, и к ее преосвященству: они наше начальство, им и решать. А мы пока глотки промочим из тех бутылочек, что припрятаны вон там, в уголке!
Рошфор, помедлив, наклонила голову в знак согласия.
– Отлично, – сказала она.
Согнутым пальцем капитан поманила одного из поборников, а когда тот подбежал – заставила нагнуться и шепотом на ухо передала сообщение для кардинала. Францони сделала то же самое, отправив одного из мушкетеров с весточкой к королеве.
– А вы точно уверены, что это вправду Алмазные иконы, украденные у королевы Анны? – жалобно спросила лейтенант стражи.
Анри уже наливал вино офицерам. Симеон, Агнес и Доротея держались поодаль, не думая возражать против подобного захвата «их» кресел и чашек. С глаз долой – целее будешь. Это без разговоров понимали все трое.
Лейтенанту стражи явно трудно было расстаться с мыслью о вознаграждении, уже готовом отяготить ей карман.
– Может, есть какие-то другие иконы, украшенные брюликами по краям? – не унималась она.
– Нет ни малейших сомнений, что это и есть три из двенадцати образов Королевского Ожерелья, – делая шаг вперед, заявила Доротея. Симеон поймал ее сзади за платье, чтобы заставить остаться на месте и промолчать, но это не помогло. – Я в этом совершенно уверена. Разве вы не видите, что здесь не роспись, а гравировка? И даже без бриллиантов руку Чалконте разве что слепой не отличит!
Симеон, пытавшийся незаметно наблюдать за Рошфор, увидел, как сузились глаза капитана при упоминании о Чалконте.
– Так вот она, наша храбрая школярка, – сказала Францони. Подошла и склонилась к руке Доротеи. – Мы видели, как вы бросились под шпагу Рошфор… Немногие из людей отважились бы на подобное!
– Правда? – спросила Доротея. – Понимаете, я просто решила, что по-другому никак. Я же не могла допустить, чтобы она убила Агнес. И потом, мне на самом деле ничто не грозило, ведь капитан Рошфор за меня некоторым образом отвечает…
– О чем вы?
– Я в гостях у кардинала, – ответила Доротея. – В Башне живу.
– В самом деле? – переспросила Францони, бросая быстрый взгляд на Рошфор. – Студентку Бельхоллы держат в Башне? За что?
– Она там не в заключении, – вмешалась Рошфор. – Она в самом деле гостья ее высокопреосвященства. Поэтому ей и предоставлена свобода… бродить туда-сюда, якшаясь с преступными отверженцами… и всяким прочим отребьем. – Капитан помедлила, обводя взглядом четверку друзей: Доротея стояла на шаг впереди остальных. – Не устаю гадать, что все-таки может вас связывать…
– Мы все из Баскони, капитан Рошфор, – нашелся Симеон. – Вы сами это отметили. Приятно, понимаете ли, лишний раз знакомый выговор послушать… о родных местах поболтать…
– Так вы не в заговоре, – елейным тоном произнесла Рошфор.
– Четверо басконцев в уютной пещерке, при выпивке и закуске, – сказала Францони. И рассмеялась: она сама была из Баскони. – Дома у нас это называют маленьким праздником. Во имя всего святого, Рошфор, в каком заговоре можно подозревать четверку юнцов, один из которых к тому же является мушкетером королевы?
– Я же и сказала – «не в заговоре», – отмахнулась Рошфор.
Впрочем, она продолжала смотреть на друзей, и особенно пристально – на Доротею. Та, казалось, не обратила внимания на ее взгляд, хотя все остальные заметили.
Неловкое молчание длилось минуту или две. Офицеры, занятые своими мыслями, потягивали вино. Сестуро, не имевший офицерского звания, по обыкновению, вел себя вполне начальственно. И порцию вина влил в себя по меньшей мере двойную. Поборники и защитники порядка из стражи бродили кругом пещеры, переговариваясь между собой. Зрителям, продолжавшим прибывать с разных сторон, предлагалось возвращаться к работе.
– Прошу прощения, сьёры, – сказал Анри, когда молчание стало затягиваться. – Архитектор меня, наверное, обыскалась… мне бы надо обратно к сьёр Дютремблэй, так что, если позволите…
– Нет, – сказала Рошфор.
– Понадобишься – тебя найдут, – по-доброму улыбнулся Сестуро. – Дютремблэй знает, куда мы отправились и что ты с нами. Да что она – половина Лютейса прознала небось.
Симеон невольно нахмурился.
– Точно не от моих поборников, – сказала Рошфор.
– И не от моих мушкетеров, – сказала Францони. – Однако слухи распространяются. Крепитесь, молодые люди. Явите терпение. Думаю, и королева, и кардинал будут вами довольны, ведь благодаря вам сокровище вернулось домой.
Анри посмотрел на Агнес. У той на руке красовалась чистая беленькая повязка. Юноша поднял бровь, улыбаясь. Агнес чуть кивнула ему и повернулась к Симеону. Тот стоял наклонив голову, сдвинув брови, не то чтобы хмурился, лишь напряженно думал о чем-то. Наконец взгляд молодого врача обратился на Доротею. Девушка смотрела на иконы – те красовались на столе, в отличие от монет, оставленных в сундучке.
– Понять не могу, как те два образа…
Она вдруг осеклась, даже чуть вскрикнула – Симеон наступил ей на ногу.
– Прошу прощения, сьёр Имзель?.. – переспросила Францони.
– Да нет, ничего, – пискнула Доротея.
– Ладно, – сказал Сестуро, прежде чем вновь воцарилось тягостное молчание. – Выпивка у нас есть. И, уверен, ее величество нас не осудит за небольшую карточную потеху. Сыграем, что ли, по маленькой? На это вот золотишко? Конечно, потом все вернем…
Нагнувшись, он вытащил из-за ботфорта плоскую металлическую коробочку. Внутри оказалась потрепанная колода.
– Я в игры не играю, – сказала Рошфор. Покинула кресло и не спеша направилась к устью грота. – Пойду-ка исследую тот ход под мостом. Зовите, когда вернутся гонцы.
– Всенепременно, – пообещал вслед ей Сестуро. И повернулся к лейтенанту стражи. – А вы, сьёр?
– Во что сыграем?
– Во что хотите – деньги-то не мои, – сказал Сестуро. – Может, в «троечку»? А, Францони?
Та махнула рукой – дескать, как скажешь – и подлила себе вина.
– Нам бы сюда четвертого…
И гигант-мушкетер повернулся к друзьям. Сперва никто не отозвался, но потом вперед вышел Анри – неохотно, будто влекомый невидимой силой.
– Я играю, – сказал он. – Немножко.
– Так давай же сюда, – сказал Сестуро.
Анри подсел к офицерам. Сестуро сдал каждому игроку по пять карт, лейтенант стражи отсчитала по двенадцать монет из стопок, извлеченных из ларца и громоздившихся на столе. Казалось, ей не хотелось выпускать их из рук. Во всяком случае, считала она очень медленно, буквально лаская пальцами каждый золотой кругляшок.
– Восемь, – бормотала она, выкладывая монеты перед Францони. – Девять… десять…
– А можно еще на иконы посмотреть? – спросила Доротея.
– Пожалуйста, – разрешила Францони и взяла карты. Она излучала такую врожденную властность, что, когда раздался вопрос Доротеи, все посмотрели именно на нее.
Заглянув в доставшиеся карты, мушкетер вздохнула.
– Уверена, что ее величество… а также ее высокопреосвященство по достоинству оценят любые догадки, которые ты выдвинешь. Кстати, не просветишь ли меня заодно, с какой стати ты у кардинала «гостишь»?
– Я продемонстрировала технику иконных набросков. Это быстро, хоть и не очень надежно, – сказала Доротея, вглядываясь в центральную икону.
Поразительно тонкая работа казалась запредельной даже для самого крохотного резца под сильной увеличительной лупой. Вблизи еще и оказалось, что ангел по имени Самхазаэль был явлен в образе женщины, сплошь состоявшей из дыма. Малюсенькие струйки и завитки, не более песчинки, складывались в единое целое.
– Я думала, что стала первой, кому далась подобная техника, но Чалконте явно опередил меня… – продолжала Доротея. – Кардинал, кажется, полагает, что я рано или поздно впаду в ересь и обязательно начну делать статуи… Ах да! Дева Элланды тоже явно занималась набросками. И может, тоже еретичкой была… Хотя я не особенно понимаю, с чего бы кардиналу беспокоиться насчет давно умершей…
– А я, кажется, знаю, в чем дело, – криво улыбнулась лейтенант стражи. – Кардинал все время старается на сей счет разузнать. Нас вот тоже спрашивают все время. Мы ведь чаще прочих с Ночными Трудягами пересекаемся… ну, с отверженцами, которые честно жить не хотят. Профессия, знаете ли…
– Спрашивают? О чем?
– О Деве Элланды! – повысила голос лейтенант. Хмуро оглядела карты, поменяла местами, потом вернула как были. – Многие отверженцы верят, что она должна возродиться… или просто вернуться… и дать им лучшую долю. Она ведь, как вывела их из Истары, пообещала: «Я не брошу вас, ожидайте…» – или что-то вроде того. С тем и исчезла.
– Ну и? – спросил Сестуро.
– Ну и приказано нам бдеть, вдруг какие знаки проявятся, – сказала лейтенант. – А то прозеваем, тут-то отверженцы с ума сойдут или взбунтуются. Правда, бдеть нелегко, никто ведь не знает, каких знаков ждать. Но если кто-то начнет практиковать ту же магию, что некогда Лилиат, вдруг это окажется возрожденная Дева? Понимаете, о чем я?
– Глупость какая! – воскликнула Доротея. – Я – это я, а не какая-то там истарская спасительница, удравшая из могилы… даже если бы такое было возможно! И с ума сходить, как тот же Чалконте, я тоже не собираюсь!
– Я, конечно, вам верю, – сказала лейтенант. – Но спорю на что угодно, что причина, по которой вы оказались в Башне, именно такова. Все дело в Лилиат!
Она хохотнула и вновь переложила карты в руке.
– Нет, это правда смешно, – повторила Доротея сердито. – Я – Доротея Имзель, а не кто-то другой!
– Никто здесь в этом не сомневается, – примирительно проговорила Францони. Положила три карты и сказала: – Ветка, древо да цветок – вот он, троицы итог.
– Речка, мостик и дорога, – тотчас ответил Сестуро и тоже выложил три карты. – Мы постарше вас немного…
– Я пас, – сказала лейтенант стражи. – Не буду деньгами рисковать.
И сунула свои карты под оставшиеся в колоде.
Два мушкетера взяли новые карты и посмотрели на Анри. Тот расставлял свои так и этак, задумчиво посасывая губу, и в показном замешательстве скреб затылок.
– Что-то не по себе мне, – сказала Францони. – Нельзя одновременно быть настолько бездарным актером и в картах не смыслить…
– Пчела на цветок, на дорогу – карета… а еще вот вам солнце и луна в небесах! – сказал Анри и положил карты. – Бью оба ваши набора и остаюсь с высшими картами, так что ставка удваивается. Мой выигрыш, сьёры!
– Ну это ж надо! – бросая карты, вскричал великан. Францони спокойно положила свои и, отделив две монеты от кучки, передвинула их Анри. Сестуро мясистым пальцем повторил ее жест.
Ход перешел к лейтенанту. Картежники сыграли еще несколько раз, монеты двигались туда и сюда… выигрыш Анри продолжал неуклонно расти.
Наконец вернулись посланцы. Они вошли одновременно, что, вероятно, и было оговорено еще перед их отправкой. Явилась и Рошфор. С ее сапог текло после обследования пруда. Она молча прислонилась к стене.
– Итак? – спросила Францони.
– Находку следует доставить во дворец королевы, – сказал гонец-мушкетер. – Ее величество желает немедленно осмотреть образа.
– Туда проследует и кардинал, – косясь на Рошфор, добавил поборник. – Ее высокопреосвященство также выразила желание побеседовать с четверыми, обнаружившими сокровище.
– Как и ее величество, – сказал мушкетер. – Находку и вышеупомянутых четверых следует переместить в Апельсиновую оранжерею. Капитан Дартаньян велела доставить четверых через вход со стороны садового лабиринта, а клад – через ворота для вылазок в северной стене.
– Послан вызов и благородной даме из Альбы, леди Дейемс, – сказал поборник. – Тела погибших велено отправить в госпиталь для всестороннего изучения. А все при них обнаруженное – капитану Дартаньян во дворец королевы.
– Не нашлось при них ничего, – сказала лейтенант стражи. – Говорю вам, те двое других даже не являлись подземельщиками. Кто их прикончил, те и обобрали дочиста… Если было что брать.
– Вчерашние беспорядки, начавшиеся в гравийном карьере, вызвали усобицу среди отверженцев, – сказала Рошфор. – Хотя и без мага не обошлось, судя по тому, что там чудище появилось. – Она посмотрела на Доротею и отвела взгляд, не изменившись в лице. – Иные отверженцы последнее время ведут себя необычно. Я считаю, для разрешения этой загадки полезно будет арестовать известных лиц из Ночных Трудяг. Надо выяснить, что им известно.
– Всегда рада помочь поборникам ее высокопреосвященства, – довольно кисло ответила лейтенант, уже предвидевшая дополнительную работу, притом немалую.
– Какой загадки? – спросила Доротея. – Знать не знаю никаких заговоров и тайн! И вовсе я не возрожденная Дева Элланды, или как там ее!
– Так, – сказала Рошфор. – Тебе кто об этом наплел?
– Не имеет значения, – ответила Доротея. – Я просто к тому, что не выдумаешь глупее причины упрятывать человека в тюрьму!
– Что-то обеспокоило Ашалаэль, а с нею и ее высокопреосвященство. Поэтому мы не можем обойти вниманием ни единой зацепки, – сказала Рошфор. Немного помедлив, тихо добавила: – Ты же знаешь: будь на то моя воля, ты была бы свободна.
Ни Рошфор, ни Доротея не отдавали себе отчета в том, что все прочие с интересом прислушивались к их разговору, хотя и старались не выдать своего любопытства. Стоило Рошфор замолчать, как Сестуро демонстративно стал убирать карты.
– Складывай монеты, Дюпаллидэн, – велела Францони. И посмотрела на лейтенанта стражи. – Насколько я помню, мы вынули сорок восемь штук…
– Так точно, сьёр, – ответил Анри. Оглядел кучку и повторил: – Сорок восемь. Правда, на столе их лишь сорок семь.
– И правда с цифрами дружишь, – пророкотал Сестуро. – Подозреваю, один золотой под стол закатился… прямо там, где сидит наша коллега-стражница… ну да, вон он!
Анри нагнулся за упавшей монетой. Та лежала прямо возле сапога лейтенанта и, кажется, мгновением раньше находилась прямо под ним. Анри отправил золотой к остальным и все вместе – в ларец. Доротея очень осторожно, кончиками пальцев, уложила сверху Алмазные иконы.
Письмо оставили на столе.
Рошфор протянула за ним руку… Четверо друзей быстро отвели взгляды, но, тотчас сообразив, как подозрительно это выглядело, снова стали смотреть. Что, естественно, выглядело еще подозрительнее.
Рошфор, казалось, ничего не заметила. Или просто не придала их конвульсиям никакого значения. Положив письмо поверх икон, она опустила крышку ларца и накинула язычок. Потом выпрямилась и посмотрела на Францони.
– Ларчик маленький, но тяжелый, – сказала она. – Не хочу выглядеть глупо, неся его с кем-то вдвоем. Может, позволите одному из моих поборников о нем позаботиться?
– Нет, – сказала Францони. – Впрочем, я так понимаю, что наш крепыш-доктор вытащил его из пруда. Давайте согласимся на том, чтобы этот юноша и дальше нес свой улов? Он не мушкетер и не поборник…
– Прекрасно, – сказала Рошфор, властным взглядом останавливая лейтенанта стражи: та уже раскрывала рот, без сомнения намереваясь предложить собственные услуги. – Я велела подать две кареты к южным воротам. Мне не дано понять, чем руководствуются архитекторы. Строят здание там, здание тут… а соединяют годы спустя. Или вовсе не соединяют. Ворота есть, камины есть, а стен нет! – Она тряхнула головой и вернулась к насущному. – Вот мое предложение. Я и вы, Францони, а также по два человека с каждым из нас едут в первой карете. Мы везем ларец, а те четверо следуют во втором экипаже. Вы согласны?
– Если Сестуро будет с ними, то да.
– А от меня – Депернон.
Францони улыбнулась и согласно кивнула.
– Итак, договорились, – сказала Рошфор. После паузы добавила: – Не думаю, чтобы у отверженцев или у кого-то еще хватило смелости попытаться перехватить клад, но не будем терять бдительности!
– Я велела конному отряду ждать нас опять-таки у южных ворот и оттуда сопроводить, – сказала Францони. – Полагаю, этого хватит, чтобы лишить мужества любых подземельщиков… и прочее отребье, пожелающее напасть.
– Представьте, и меня там отряд ждет, – сказала Рошфор, и ее губы изогнулись в подобии тонкой улыбки.
– И я могу отряд из казарм вывести, – предложила лейтенант стражи. – Всего через час мы…
– Отбываем немедля, – сказала Рошфор.
– Да, – согласилась Францони. – Чем раньше сокровище окажется в безопасности во дворце, тем лучше. В путь!

20

Дворец королевы представлял собой скопище крупных строений весьма разного возраста. Самое старое и самое новое разделяли шестьсот лет. Между собой их соединяла россыпь сущих курятников – зданий поменьше, каждое из которых возводилось соответственно стилю, текущей моде и личным капризам того или иного монарха. Полет архитектурной фантазии сдерживали разве что оборонительные соображения. Да и то опасались скорее гнева жителей Лютейса, а не внешних врагов.
Внутрь дворца вели десятки входов. Некоторые выводили прямо на ближние улицы или к реке, другие – во внешние здания или монастыри. Большей частью люди входили и выходили посредством восточных ворот. Там просителей, обладающих некоторым рангом, провожали в передний внутренний двор… где они и проводили свои дни за игрой в кегли, чтением, выпивкой и едой… а главное, за бесконечными разговорами – в надежде как-нибудь пробраться в глубины дворца, а там уж отхватить какую-нибудь синекуру либо удостоиться назначения или решения своего вопроса королевскими министрами или даже самой королевой.
В карете, катившейся мощеными улицами Лютейса, разговоров почти не велось. Конные мушкетеры и поборники разгоняли уличную толпу, так что карета не замедляла хода даже на мостах. Четверо друзей не отказались бы поболтать. Они красноречиво поглядывали друг на дружку, даже приоткрывали рты временами… присутствие Сестуро и Депернона заставляло их спохватываться.
По мере приближения к дворцу королевы передний экипаж с Рошфор, Францони и сокровищем свернул на Сойерс-авеню, что тянулась севернее дворцового комплекса. Верховые мушкетеры с поборниками поскакали за ним.
Окрестности дворца считались безопасными. Со второй каретой, громыхавшей вдоль набережной, остались лишь двое конных. Сестуро приоткрыл дверь и высунулся наружу, вглядываясь вперед. Солнце, в момент выезда из Нового дворца касавшееся горизонта, теперь совсем закатилось. Четыре фонаря по углам кареты давали пятно тусклого света. Улица впереди оставалась темна, если не считать разрозненных факелов, торчавших в скобах высокой, лишенной окон стены, которая тянулась по правую руку на несколько сотен шагов. Видимо, какая-то из былых королев возжелала открытую террасу и речной вид, но соображения безопасности оказались превыше.
Глухая стена должна была послужить защитой от мятежников или иных недоброжелателей, способных подобраться с воды. Равно как и от тумана, спутника осени. Он и теперь клубился над речными волнами; серые щупальца тянулись через дорогу, завиваясь у подножия стен. Появление тумана возвещало смену сезона. Скоро следовало ждать осенних дождей, холодных и затяжных – совсем не чета коротким ливням лета.
Нынче в сумерках улица, затянутая мглой, казалась еще темнее обычного. Глаза Сестуро сузились при виде двух десятков теней, обступивших единственную дверь в стене. Но когда карета замедлила ход, он успокоился и вернулся на свое место.
– Капитан использует нас как ложную цель, чтобы увести злоумышленников от ларца. Распустила слух среди бездельников, торчащих во дворце в ожидании милостей. Им ведь кажется, будто каждый, кого впускают через заднюю дверь, может оказаться влиятельным. Натяните-ка шляпы пониже, ребята!.. А вы, студентка Имзель, свой капюшон. Нечего им к вам приглядываться, задерживать или что-то в руки совать… Шагайте прямо внутрь, и все тут!
– Я лучше в карете останусь, – проговорил меланхолик Депернон.
– А я в арьергарде пойду, – сказал Сестуро, стискивая кулаки в огромных перчатках. – Эх, как же я люблю раскидывать этих недоделанных царедворцев! Если повезет, кто-нибудь из них да увяжется…
Они слышали, как что-то рявкнул возница. Последовали возгласы всадников, ответные выкрики. Люди окликали подъехавших, спрашивали, кого привезли, на разные голоса что-то требовали, просили. Возмущались, почему их не пропускают, не принимают, даже писем не берут… Расслышать удавалось не все.
Вновь подал голос кучер, и карета со скрипом остановилась. Депернон распахнул дверь и выпрыгнул наружу, после чего всех удивил, прокричав очень громким и пронзительным голосом:
– Все с дороги! Мы по поручению кардинала!
Агнес первой последовала за поборником. Симеон пытался подать ей руку, но она лишь отмахнулась. В конце концов, ее рана – лишь царапина, не стоившая внимания.
Верховые развернули коней таким образом, чтобы организовать узкий проход от дверцы кареты к двери дома, и от души действовали плетьми, но самые бедные, а потому и самые наглые из просителей просачивались и туда. Они ныряли под брюхо лошадям, подползали на четвереньках, пытались хватать сапоги Агнес. Лягнув кого-то, она бросилась в дверь, которую приоткрыл для нее Депернон.
Остальная троица кубарем вкатилась за ней, прикрываемая Сестуро. Великана по пятам преследовала лавина просителей. Он с ревом развернулся на пороге. Медвежьего силуэта в проеме хватило, чтобы люди шарахнулись. Створку тотчас захлопнули. Лязгнул засов.
– Где это мы? – спросил Анри, озираясь.
Молодые люди стояли в крохотном дворике. Со всех сторон высились непомерно разросшиеся живые изгороди. Никакого прохода в потемках найти не представлялось возможным.
– Это садовый лабиринт, – сказал Сестуро. Повернулся к одному из мушкетеров, что открывали им дверь, и вгляделся в его лицо. – Ты, что ли, Дерана́? Проводишь нас дальше.
– Не получится, – усмехнулась мушкетерка. – А вот Эррастиэль, думаю, с легкостью!
Она коснулась иконки на шляпной ленте и что-то пробормотала. Где-то в невообразимой дали тонко отозвался колокольчик. В воздухе прямо перед мушкетеркой возник крохотный голубой огонек. Дерана пробормотала что-то еще, и огонек поплыл в сторону зарослей.
– Ступайте за ним. Эррастиэль никогда не задерживается надолго.
Сестуро двинулся первым, тут же найдя промежуток в кустах, дотоле невидимый. Изгородь росла таким образом, что ход и при дневном-то свете не удалось бы найти. Сестуро, а за ним и Симеону пришлось согнуться чуть ли не вдвое. Остальным оказалось достаточно лишь пригнуться.
Доротея шла последней. Она остановилась перемолвиться с мушкетеркой.
– Я незнакома с Эррастиэль, – сказала художница. – Чем она ведает?
– Ищет пути, – ответила Дерана. – Либо показывает известные. Не отставайте, сьёр!
– Ах да, – спохватилась Доротея.
Оглядевшись, она уже не увидела ни ангельского светлячка, ни собратьев-смертных; хорошо, что Анри высунулся из кустов.
– Идем, Доротея! Если потеряемся, до утра придется блуждать!
Проход сквозь живую изгородь оказался очень узким и притом изобиловал неожиданными изгибами. Сестуро, превратившийся в почти бесплотный голос за несколькими поворотами, призывал спутников держаться друг за дружку и за него самого.
Все же спустя некоторое время они выбрались из лабиринта в довольно просторный внутренний двор между двумя зданиями – Старым дворцом и Апельсиновой оранжереей, куда, собственно, им и следовало явиться.
Оранжерею построили всего шестьдесят три года назад. Толстые стены красного кирпича и высокие окна из особо прозрачного стекла, очищенного ангельской магией, резко выделялись на фоне вековой кладки дворца.
Сестуро повел их отнюдь не к большим позолоченным парадным дверям; свернув за угол, он проследовал вдоль длинной стороны здания. Окон там не имелось, а стена отличалась особенной толщиной для удержания тепла. Шагов через сто двадцать, добравшись примерно до середины строения, молодые люди оказались перед самой обычной дверью. Сестуро постучал, отбив замысловатую, явно условную дробь. Открылся крохотный глазок, и кто-то всмотрелся в его лицо, после чего дверь повернулась на хорошо смазанных петлях, и пришедших пропустили в оранжерею.
Внутренность здания представляла собой одно просторное помещение, лишь чуть разгороженное стройными арками, подпиравшими крышу. Сама крыша состояла из перемежающихся панелей оштукатуренного дерева и стекла. Стекла, конечно, опять-таки укрепленного и проясненного ангельской магией. С потолка на цепях свисали крупные, заправленные маслом светильники, сработанные из бронзы и того же ангельского стекла. В южной стене, вдоль которой они так долго шли снаружи, было устроено целых шесть огромных очагов – по одному через каждые сорок шагов. При каждом трудилось по шестеро отверженцев. Они подбрасывали в огонь тяжелые поленья какого-то темного и твердого дерева, забирая их из опрятных пирамидок неподалеку. Отверженцы были облачены в свое обычное серое, расцвеченное лишь желтыми ленточками на рукавах – знак служения царствующему дому, а стало быть, и особенного доверия.
Благодаря гудящему пламени внутри оказалось очень тепло, что представляло собой контраст с мглистой сыростью снаружи. Тепло было жизненно необходимо апельсиновым, лимонным, лаймовым, цитроновым деревьям, густо высаженным внутри. Они стояли в двадцать рядов, занимая всю длину помещения; свободной оставалась лишь небольшая площадка посередине, где под стеклянным кровельным фонарем на платформе возвышался трон королевы.
Пока вошедшие видели лишь позолоченный балдахин, но даже сквозь зелень слышался приглушенный шум голосов. Сестуро обменялся несколькими тихими словами с двоими мушкетерами у боковой двери; те быстро и вежливо обыскали вошедших на предмет огнестрельного оружия. Впрочем, Агнес оставили ее пистолеты: будучи мушкетеркой, она заслуживала доверия.
По завершении этой процедуры Сестуро вновь поманил друзей за собой и повел их между рядами деревьев, держа общее направление на стеклянный фонарь, но следуя боковым ходом на расстоянии в три ряда лаймовых деревьев.
Им оставалось пройти шагов пятьдесят, когда впереди внезапно грянули фанфары, издав пять торжественных воплей. Сестуро, поморщившись, остановился и вскинул руку, придерживая спутников.
– Что происходит? – прошептала Агнес, оказавшаяся ближе всех.
Остальные сгрудились, ожидая ответа.
– Король, – сказал гигант. – Тоже, видать, о кладе узнал. Ох, и разъярится же ее величество… Не хотела она, чтобы вы попались ему на глаза!
– А поближе подойти можно? – спросил Анри. – Я короля еще ни разу не видел. Да и королеву, если на то пошло.
– И я не видел, – сказал Симеон. – Только, честно говоря, и не рвусь.
– Не чужд ты мудрости, доктор, – хмыкнул Сестуро. – Да только поздно отказываться. Вы, юнцы, уже обратили на себя внимание сильных мира сего… Теперь все за мной, да смотрите мне, не шуметь!
И он двинулся дальше гораздо медленней прежнего. Добравшись до следующего разрыва, они пересекли несколько рядов деревьев, постепенно приближаясь к королевской беседке. Здесь росли сплошь апельсиновые деревья, отягощенные зреющим урожаем; на тех, что стояли подальше, кое-где виднелись зеленые начатки плодов.
В следующем разрыве рядов стояли на страже два мушкетера. Стоило появиться Сестуро, и они проворно крутанулись навстречу, на несколько дюймов выдвинув шпаги из ножен. Узнав великана, они успокоились. Спереди вновь зазвучали приглушенные голоса. Движение продолжалось.
– Скоро и я начну здесь стражу нести, – шепнула Агнес, обращаясь к Анри. – Вот пройдет несколько недель, и увидишь! А через год я уже и кадетом называться не буду!
Анри кивал, улыбаясь. Он не был настроен так пасмурно, как Симеон и, кажется, Доротея, – хотя по ней попробуй скажи, что у нее на уме, – однако он не чувствовал особой уверенности, что внимание со стороны великих и влиятельных однозначно пойдет им на пользу. Через год, обозначенный Агнес, они вполне могут оказаться в Башне. А то и где похуже…
Сестуро подвел их к последнему ряду деревьев перед вымощенной камнем площадкой под фонарем и снова остановился, собрав всех около себя. Приглушенные голоса царедворцев у трона теперь доносились слышнее. Густые деревья образовывали что-то вроде живой изгороди, но кое-что удавалось рассмотреть.
– Отсюда потихоньку, – шепнул Сестуро, указывая рукой. – Видите вон то дерево – выше других? С такими крупными апельсинами?
Все кивнули, выражая разную степень недоумения. Те апельсины были по крайней мере вдвое больше всех, виденных ими дотоле.
– Магия, полагаю? – пробормотала Агнес.
– Нет, – ответил Сестуро. – Они искусственные. Из меди и золота. Это дерево – самое первое, здесь посаженное. Ее величеством Луизой Шестой, собственными королевскими ручками… Ну-ка становитесь за ним и ждите, пока вас позовут!
– А вы куда? – спросил Анри.
– Капитану доложусь, – ответил Сестуро. И указал на небольшой промежуток в зелени. – Вон она стоит чуть позади королевы, по левую руку, как всегда. Видите?
Все сгрудились, едва не стукаясь головами. Даже дружески повозились, устанавливая очередность. Анри выпало смотреть первым.
Сквозь крохотную прореху в плотной листве просматривалась бо́льшая часть беседки. Трон в центре не выглядел особенно грандиозным, больше напоминая кресло с высокой спинкой. Естественно, сплошь позолоченное, с пурпурными подушками, отороченными опять-таки золотом. Королева София Тринадцатая сидела откинувшись и чуть склонив голову к плечу. Она слушала немолодую женщину: алый грим на лице, золотая шапочка, ярко-красные долгополые одежды, окаймленные горностаем… Анри без труда узнал кардинала Дюплесси. Разглядывать ее издали оказалось проще, чем лицом к лицу, как во время того памятного представления кардиналу младшего писца. По крайней мере, ничто не давило, заставляя упираться в пол взглядом. Икону Ашалаэли кардинал на этот раз не надела. Наверно, чтобы Архангел не угнетал менее значительные образа, принесенные царедворцами.
Сама королева слегка разочаровала Анри. Она заметно уступала Дюплесси ростом и носила на голове длинный, очень густой и курчавый черный парик, увитый множеством золотых ленточек и мешавший как следует рассмотреть лицо. Парик венчала невысокая маленькая корона из золота с изумрудами. Крепила корону узенькая, усыпанная самоцветами заколка, больше походившая на клинок.
На протяжении последних ста лет дамы благородного происхождения облачались в платья разве что на балы. В повседневной жизни господствовала мода на стилизованный охотничий костюм. Поэтому вместо «настоящего» королевского платья София была одета в белую льняную рубашку, камзол из матово-голубой оленьей замши с низким складчатым воротником и золотым кружевом, венчающим рукава. Темные полотняные бриджи, стянутые на бедрах золотыми шнурками, играли роль кожаных охотничьих брюк. Темно-красные, начищенные до блеска ботфорты спускались отворотами пониже колен. Прислоненным к трону стоял меч королевы: «придворная» шпага, так густо усеянная дорогими камнями, что в бой вряд ли годилась. Правда, острое зрение могло подметить на ножнах четыре маленькие иконки: оружие предназначалось скорее для ангельской магии, нежели для мирских битв. Хотя слава ангельского мага королеве как будто не сопутствовала…
Лицо, которое Анри худо-бедно рассмотрел сквозь локоны парика, показалось ему вполне обыкновенным, выделяясь лишь остреньким носом. Кожа у королевы Софии, темно-коричневая, выглядела очень ухоженной. Или цвет объяснялся гримом вроде алого кардинальского? Руки монархини покрывали перчатки, расшитые мелкими самоцветами.
За левым плечом королевы в позе сдержанного внимания стояла капитан Дартаньян. Взгляд полуприкрытых глаз скользил по лицам придворных, столпившихся перед троном. К неполным пятидесяти годам капитан оставалась подтянутой и жилистой, ее ладонь лежала на рукояти видавшей виды шпаги, на тыльной стороне кисти белел шрам, резко контрастировавший с темно-оливковой кожей. В отличие от королевского, ее меч не имел никаких украшений. Одежду капитана составляли накидка, брюки, камзол – самая обычная мушкетерская форма, черная с серебром. Даже золотой шарф, знак высокого ранга, красовался не на плече, а на поясе. Лишь узел виднелся в боковом разрезе накидки. Ни иконных колец, ни брошей – ничего, что могло бы сойти за образок. Находясь в присутствии королевы и не будучи герцогом высочайших кровей вроде Дюплесси, капитан стояла без шляпы. Коротко стриженные волосы серебрились, точно вышивка на накидке, а кожа цветом напоминала ее же ткань.
В общем, ни дать ни взять пожилая ворона в стайке расфуфыренных попугаев!
На центральной платформе помещались лишь они трое, больше рядом с королевой не было никого. Анри переступил с ноги на ногу, желая рассмотреть еще и придворных, но угол зрения не позволял.
– Моя очередь, – шепнул Симеон.
Анри неохотно подвинулся. После Симеона настала пора Доротее с Агнес рассматривать свою королеву, кардинала и почетного капитана мушкетеров.
– Вот бы знать, как она выглядит на самом деле, – пробормотала Доротея.
– Кто? – спросил Симеон.
– Королева. Я имею в виду, без парика…
– Посмотри на монету, – сказал Анри. – Ливр там или королевский золотой.
– На обоих устаревший портрет, – прошептала Доротея. – Ему лет десять, не меньше. Кроме того, Депюинь славился своим обыкновением льстить изображаемым…
– Кто? – спросила Агнес.
– Депюинь, – повторила Доротея. – Королевский гравер по иконам и монетам. Бывший, правда. Теперь Делизье на этом посту.
– И откуда ты только все это знаешь? – спросила Агнес.
– А как мне не знать? Ты же небось знаешь все, что касается войны и солдатского дела.
– И все-таки на что ей парик? – озадачился Симеон.
– Наверно, волосы поседели, – предположила Доротея. – С другой стороны, есть же несколько ангелов, способных это исправить. Может, ей просто нравятся парики?
– Тихо вы! – громким шепотом осадил их Анри. Он снова замер у щелки в листве. – Король на подходе!
Вновь поднялась небольшая возня, но Анри отказался сходить с места. Зато Симеон, бережно отведя веточку, сделал так, чтобы успешно подглядывать смогла вся четверка. Сам он смотрел через голову Анри, а Доротея – положив подбородок Анри на плечо, Агнес же высунулась сбоку.
– Вполне себе хорошенький, – отметила Доротея. – Та монета в два ливра, что отчеканили к их свадьбе, не слишком привирает…
Король, по происхождению принц из Восьмидесяти Шести Держав, лет на пять был младше супруги и славился как любитель роскоши и развлечений. Невзирая на беспутную жизнь, длившуюся все двенадцать лет брака, он как-то сохранил фигуру и внешность, за которую его некогда выбрала тогдашняя принцесса София… давно потерявшая к нему супружеский интерес. Он не отличался высоким ростом, будучи вровень с королевой. Курчавые волосы по-прежнему оставались совершенно черными, юношески чистая кожа отливала полированной слоновой костью. У него не имелось никакой нужды красить лицо.
Он тоже оделся как на охоту, но на камзоле из золотой парчи переливались пуговки из лунного камня, двуслойные бриджи на разрезах блистали чернью и золотом, черные кожаные сапоги украшали витки золотой проволочки. Не охотник, а очень дорогой жонглер. Впечатление усиливала декоративная гитерна, закинутая за спину на опять-таки золотом ремне. Как говорили, играл он скверно, а пел еще хуже, но музыку любил всей душой. Подобно королеве, магическими способностями король не блистал. Оттого и носил лишь одно колечко с иконой.
Когда он приблизился, чтобы изящно склониться перед супругой, среди придворных прекратились все разговоры. София повернулась к нему, прервав беседу с кардиналом. Пышный парик, затенявший лицо, не мог совсем скрыть его выражения. Королева отнюдь не обрадовалась появлению мужа.
– Сколь неожиданный визит, Фердинанд, – сказала она. – И как только вы оторвались от премьеры «Жили-были три пастушка» достославного Ламарины?
Король вновь поклонился, взмахнув шляпой, словно бы копировавшей его сапоги (черная кожа, золотая проволока и перо, искусно сработанное из золотой станиоли).
– Я прослышал о некоем открытии, важном и замечательном, ваше величество, – сказал он громко. – Мне захотелось без промедления поздравить вас с возвращением государственных реликвий, к тому же оцениваемых, говорят, в миллионы ливров.
Королева не торопилась с ответом, лишь молча смотрела на него чуть выпуклыми глазами, полными ярости. Острый нос выглядел наконечником стрелы, готовой сорваться в смертоносный полет. Под этим взглядом король переминался, точно мальчишка, застигнутый за выпрашиванием меда на утренний кусок хлеба, когда ему и масла-то навряд ли дадут.
– Его влекут деньги, – прошептал Анри. – Я слышал, он в долгах как в шелках. Один его человек даже пришел к архитектору в надежде хоть что-нибудь получить. Король, мол, отказывается от жилья в Новом дворце ради немедленной платы. Только мы-то знаем: и деньги возьмет, и комнаты за собой оставит…
– Ума не приложу, чего ради королева терпит его, – с осуждением проговорила Агнес. – Он вообще хоть что-нибудь делает?
– Например, помог двумя наследниками обзавестись, – подсказал Симеон. – Кроме этого, ты имеешь в виду?
– Нет, я не в том смысле. Ладно, оставим, – сказала Агнес.
Королева обернулась к Дартаньян и что-то шепнула. Кивнув, капитан-генерал выступила вперед и вскинула руку. Разговоры кругом, и так едва слышные, мгновенно смолкли, и воцарилась мертвая тишина.
– Ее величество желает побыть одна, – объявила Дартаньян.
Раздалось шуршание ног, возобновились приглушенные разговоры. Четверка, выглядывавшая сквозь листву, видела, как придворные двинулись прочь. Шаги постепенно удалялись по мощеным проходам между рядами деревьев.
Когда королевы желают побыть в одиночестве, это имеет несколько иной смысл, чем у обычных людей. Так решил Анри, видя, что подле Софии остались кардинал, Дартаньян и король. Не говоря уже о слугах и мушкетерах по периметру беседки. Находился там и Сестуро, подобравшийся к Дартаньян со всей скрытностью, возможной для великана. Он успел шепнуть на ухо капитану, и та сразу взглянула в сторону зеленого укрытия юной четверки. Другое дело, глава мушкетеров никак не показала, удалось ли ей рассмотреть прятавшихся и желает ли она от них каких-то действий.
Кардинал тоже повернула голову. Видела она их или нет, но только все четверо разом пригнулись, чтобы спрятаться.
– Может, нам тоже уйти? – шепотом предложил Симеон.
– Нет, – сказала Агнес. – Сестуро велел оставаться здесь, пока не поступило иного распоряжения.
– Где Францони и Рошфор с ларчиком? – спросил Анри.
– Вполне могут тоже быть здесь, – ответила Агнес. – Прячутся и ждут, как и мы. Только по другую сторону.
– А ведь раньше мне нравились апельсины, – горестно вздохнул Симеон. – Вот же нелегкая занесла…
– Все лучше, чем в Башне, – заметила Доротея.
Возразить было нечего.
– И где же новообретенная драгоценность? – спросил король, поглаживая усы и озираясь, словно искомое должны были тотчас ему поднести.
У королевы стремительно портилось настроение.
– Я изъявила желание остаться одна!
– О да, лучше подождать, покуда они скроются с глаз! – Храня полнейшее самообладание, король махнул вслед отступающим царедворцам унизанной перстнями рукой. – Стервятники!
Королева вздохнула, не пытаясь скрыть раздражения, и снова подозвала Дартаньян. Та наклонилась к ней и кивнула, получив какое-то распоряжение. Затем, сделав шаг назад, в свою очередь, что-то сказала Сестуро. Тот покинул фонарь, скрывшись среди апельсиновых деревьев по ту сторону, чтобы вскоре возникнуть снова, уже вместе с Рошфор, Францони, поборником и мушкетером. Эти последние несли бронзовый ларчик.
– Ишь ты, тяжеленький, – с явным удовлетворением отметил король.

21

Рошфор с Францони приблизились к стеклянной беседке и низко склонились, после чего дали дорогу мушкетеру с поборником; те подошли и поставили сундучок у подножия королевского трона. И отступили, не поднимая глаз, оставив принесенное у ног монархини. Король шагнул бочком, потирая руки, но замер, наткнувшись на пронизывающий взгляд королевы.
– Откройте, пожалуйста, Дартаньян, – негромко попросила София.
Капитан преклонила колено и открыла ларец. Королева, нагнувшись с трона, заглянула под крышку. Кардинал почтительно приблизилась.
Дартаньян подняла иконы и протянула их королеве движением, каким подают блюдо на пиру.
– Это в самом деле три из двенадцати Алмазных икон? Что скажете, кардинал?
– Воистину, ваше величество, – ответила Дюплесси. – Я взяла на себя смелость ознакомиться с ними прежде, чем их сюда внесли. Письмо в ларце также подтверждает подлинность образов. Впрочем, у меня с первого же взгляда не осталось сомнений.
– Но вы говорили, что письмо было зашифровано?
– Шифр оказался несложным, – ответила кардинал. – Я в нем с легкостью разобралась.
Анри фыркнул – по счастью, не особенно громко, так что по другую сторону завесы из апельсиновых листьев его не услышали.
– Несмотря на это, – продолжала кардинал, – я направила копию письма в мою тайную канцелярию. Пусть проверят, нет ли в послании какого-нибудь второго смысла. Так делают иногда. Прячут сокровенное под маской видимой простоты.
– А мы даже не подумали, – прошептала Агнес, пихая Анри локтем под ребра.
Забывшись, она использовала раненую руку, так что сдавленно охнули оба.
– С ума сойти, я вправду вижу истарские двойные дельфины? – жадно осведомился король. Аккуратное движение «бочком-бочком» все же привело его под самый фонарь. – А что там про письмо?
Кардинал посмотрела на королеву. Та едва заметно кивнула, показывая, что вопрос супруга заслуживает ответа.
– Письмо, по всей видимости, предназначено вору, укравшему иконы у славной предшественницы ее величества – королевы Анны, – ответила кардинал. – Этот недостойный человек, мужчина или женщина, передал по назначению девять икон, но припрятал три, лежащие перед нами. Заказчик похищения требует у него выдачи оставшихся образов.
– Понятно, – сказал король. И перешел прямо к делу, как всегда, когда речь шла о деньгах: – Не говорится ли здесь, где находятся остальные алмазы… то есть иконы в алмазах? И остаток золота?
Королева слегка покачала головой. Король, засмотревшийся на драгоценный блеск, ничего не заметил.
– Это требует дальнейшего расследования, – тотчас подхватила кардинал. – Гораздо более важным представляется то обстоятельство, что две из трех возвращенных икон, а это крайне могущественные образа Князей из небесного воинства Ашалаэли, оказались пустыми. Хотя и не уничтоженными.
– Это действительно первостепенный вопрос, – сказала королева. – Притом государственный, требующий обсуждения. Теперь можете оставить нас, Фердинанд.
– Как скажете, ваше величество, – ответил король. Все-таки, помедлив, указал на ларец. – Не позволите ли взять на память один из этих золотых? Давненько я не видал… в руках не держал… столь дивной монетки.
Королева со вздохом повернулась к одному из слуг, стоявшему среди мушкетеров в дальнем углу беседки:
– Дерюйтер, будьте так добры, переложите половину золота из ларца в мешочек или кошель… его высочеству на расходы.
– Ах, ваше величество, вы ко мне слишком добры! – вскричал король. – Вспомнили, что я сам не свой до славных желтеньких монеток… они такие красивые!
– Спорим, ему что угодно понравится, лишь бы из золота, – пробормотал Анри, обращаясь к друзьям. Больно было смотреть, как богатство, успевшее поманить, уплывает к другому. Особенно к такому, как этот бестолковый король.
– Тихо ты, – шикнула Агнес.
Дерюйтер, слуга явно высокопоставленный, судя по необычайно пышному камзолу и шелковым чулкам с сине-золотыми подвязками, сделал знак слуге рангом пониже, тот – служанке низшего разряда. Эта последняя скинула плащ, завязала по углам узлы, соорудив подобие мешка, и на полусогнутых подобралась к сундучку, чтобы переложить половину содержимого.
Король с явным удовольствием забрал подарок, разгладил усы, слегка поклонился – и отбыл.
Королева проводила супруга взглядом, в котором читалась легкая грусть. Мужчина, оказавшийся пустышкой, внешне все еще оставался очень, очень хорош.
– Итак, как же нам поступить с этими образами?
– Я забрала бы утратившие силу и отдала бы на изучение моим людям совместно с магистрами Бельхоллы, – сказала кардинал. – Икона Самхазаэля, сохранившая могущество, без сомнения, должна пополнить сокровищницу вашего величества.
– А золото? Возможно, его следует вернуть упомянутой вами альбийке? Вроде бы оно принадлежит ей по праву.
– Это тоже следует уточнить, – сказала кардинал. – Мне, например, любопытно, каким образом у нее оказались иконы. Не потомок ли похитителя перед нами?
– Иначе говоря, не знает ли она, где остальные? – прямо глядя на кардинала, осведомилась королева. – Равно как и большая часть сокровищ, о которой столь удачно напомнил нам Фердинанд. Что, если в его подозрениях… то есть надеждах… есть зерно истины?
– В письме что-то говорилось на сей счет, – сообщила кардинал.
И, оглядевшись, перешла на шепот, неслышимый за пределами фонаря.
Как бы то ни было, королева вдруг выпрямилась и ответила далеко не шепотом:
– В Истаре? Недалеко от границы?
Кардинал опять зашептала. Теперь уже и королева понизила голос. Минуты две они обменивались мнениями, отнюдь не спеша удовлетворять жгучее любопытство окружающих. Особенно четверых, таившихся за фруктовыми деревьями.
Пока они шушукались, подошел мушкетер и передал Сестуро записку. Кивнув, гигант приблизился к Дартаньян. Та выслушала и, в свою очередь, о чем-то уведомила королеву. Властительница кивнула, сказала еще несколько слов кардиналу и, снова выпрямившись на троне, вскинула руку.
Прозвучал приказ:
– Леди Дейемс ко мне!

На королевскую аудиенцию Лилиат прибыла одетая скромно и сдержанно. Вызов оказался предсказуем, поэтому, когда в дверь постучались мушкетер и поборник, долгих сборов ей не понадобилось.
Подчеркивая альбийское происхождение, она последовала моде на охотничий стиль, но сделала свой наряд чуточку суровее. Надела льняную рубашку под бледно-желтый камзол с железными клепками в форме лепестков – этакую игривую версию бригандины. Костюм дополнили бриджи из особой клетчатой ткани, распространенной на севере Альбы, в желтую, зеленую и черную нитку. Лилиат выбрала мягкие охотничьи сапоги из оленьей кожи: на настоящей охоте они не продержались бы и двух часов, но на левой пятке красовалась одинокая серебряная шпора. Завершалось все это великолепие ремнем, искрившимся дорогими камнями, и широкополой шляпой с рубиновой булавкой.
Никаких икон на виду при Лилиат не имелось: надо же показать, что от магии она более чем далека. Три образка на браслете, упрятанном под рукав, не предназначались для демонстрации посторонним. Ангелы не располагали особенной мощью, но могли оказаться очень полезными тому, кто хорошо разбирался в их сферах влияния.
Она почти закончила одеваться, когда из внутренней двери, предназначенной лишь для своих, вышел Биск.
– Уилби и Рауля действительно убили подземельщики, – сказал он. – Все Глисте верность хранят, язви их! От самой реки за нашими гнались…
– По счастью, Уилби и остальные успели совершить должное, а потеряли бдительность и дали себя убить уже после, – ответила Лилиат, подхватывая пару перчаток. – Я бы весьма… расстроилась, если бы из-за их небрежности рухнули мои планы. По счастью, все идет как надо – я приглашена к королеве… и к кардиналу.
– С охраной всего-то из одного мушкетера да поборника! – воскликнул Биск. – Приверженцы Глисты еще не сдались! Если хоть кто-то из них узнает тебя и догадается, что именно ты была Змеей Бискарэя… Они по своим клоакам в любое место города проберутся! Устроят засаду, выстрелят из укрытия…
– Я сильно удивлюсь, если при виде леди Дейемс хоть один из них вспомнит о Змее Бискарэя… – начала Лилиат, но запнулась при виде лица Биска. – Что?
– Хромуша… Тот сутулый калека, что с нами прятался в доме у Непова перекрестка. Несколько часов назад они схватили его. Бедняга не силен, скорее всего, он уже заговорил. А ведь он знает, что ты, то есть госпожа Дейемс, и есть Змея.
Лилиат зарычала, как загнанное в угол животное. Пальцы скрючились в хищные когти. Огромным напряжением воли она восстановила видимость спокойствия.
– Удвой усилия, но уничтожь этих гадостных мусорщиков!
– Этим и занимаюсь, – отвечал Биск. – Однако дело требует времени, и тебе следует подумать о своей безопасности…
– Я должна отправиться во дворец. Пусть твои люди движутся впереди меня и за мной, настолько близко, чтобы только внимания не привлекать. Я возьму с собой Севрен, она служанкой прикинется.
– Отверженцам не разрешен вход во дворец, – сообщил Биск. – Пускают только состоящих на службе лично у королевы. А те, конечно, считают себя среди нас белой костью…
– Внутри дворца мне, право, ничто не грозит, – промолвила Лилиат.
– Хотелось бы верить, – проворчал Биск. – Но ведь «поганое судно и во дворце неосудно», куда-то же и там горшки выливают! А значит, и туда клоака подходит! Ох, никогда я подземным мусорщикам не доверял! Кто живет во тьме, тому она в голову проникает…
– У Глисты были и другие сторонники, не только из числа подземельщиков, так ведь? Что слышно о них?
Биск фыркнул:
– Эти привычны держать нос по ветру. Но подземельщики… они в самом деле опасны!
Снаружи постучали. Вошла Хетти – взволнованная и растерянная.
– Миледи, мушкетер и поборник настаивают на вашем немедленном отбытии во дворец!
– Я уже готова, – ответила Лилиат. – Сейчас спущусь. Скажи-ка мне, Коротышка Жак спустил сундук, как я велела?
– Да, миледи. Мушкетер и поборник пожелали непременно осмотреть его прежде, чем вы сможете отвезти его во дворец. Сказали, мол, адские машины будут искать! А сами внутрь заглянули, да тут и притихли!
– Скажи Севрен – она едет со мной. Правда, не во дворец, – распорядилась Лилиат. – Я через минуту спущусь.
Хетти бегом бросилась вон, а Лилиат повернулась к Биску.
– Значит, ты уверена, что письмо и карта введут их в заблуждение? – спросил Биск. – Кардинал повелевает множеством ангелов, да и умельцев у нее каких только нет…
– Значит, придется ей вызывать саму Ашалаэль. Потому что любой младший ангел сможет сказать только то, что письмо и карта принадлежат руке Лилиат.
– Но ты их закончила лишь нынешним утром! – возразил Биск. – Они же поймут, что это никакая не старина?
– Все ангелы, которых они, скорее всего, призовут, подтвердят древность документов, – перебила Лилиат. – Мне же помогал Азриэль, а это целый Князь, ведающий временем и всем неодушевленным. Если у них найдется священник, который осмелится призвать Силу, невзирая на цену, они, возможно, поймут, что оба документа подверглись воздействию воистину могущественного ангела из высших. Но и это лишь убедит их: карта и письмо происходят от давно умершей Лилиат, Девы Элланды… что опять-таки сыграет нам на руку. Ты слишком волнуешься обо всем, милый мой Бискарэй.
Притянув мужчину к себе, она нежно провела рукой по его гладкой щеке, как бы напоминая ему и себе о том, что уже было сделано для него… и не только.
– Ты же присмотришь за мной по пути туда… и обратно?
Биск поймал ее руку и стал покрывать исступленными поцелуями. Наконец Лилиат рассмеялась и отняла ее.
– Ответ понятен, сьёр, – сказала она. – Итак, во дворец! И да станет эта поездка первым шагом к нашему возвращению в Истару!

– Лейтенант стражи была права, – осторожным шепотом проговорил Симеон. – Вот это я понимаю – красавица!
– И при ней второй сундучок! – чуть-чуть громковато вырвалось у Анри. – Глядите, следом несут!
Поборник и мушкетер, сопровождавшие леди Дейемс во дворец, действительно несли бронзовый ларчик, точную копию найденного на теле Глисты. И такой же тяжелый.
Изумленное восклицание вырвалось не только у Анри. Ахи и охи вызвала как редкостная красота леди Дейемс, так и появление второго ларца. Даже королева слегка подалась на троне вперед, то ли дивясь прекрасной альбийке, то ли предвкушая новые сокровища. Эта Дейемс являла собой совсем иной типаж, нежели ее обычные фаворитки. Покойная Делайнс, самая горячо любимая возлюбленная королевы, оказавшаяся, увы, предательницей, была рослой и светловолосой. Тоже очень красивой, но… совершенно другой.
Леди Дейемс склонилась подчеркнуто низко, обнажив голову. Выпрямляясь, она оставила шляпу в руке и не подняла глаз, приличествующим образом разглядывая сверкающие мыски королевских сапог.
– Добро пожаловать, дитя, – сказала королева. – Ты сама и все, что с тобой связано, взволновало наш двор!
– Я сожалею, что не смогла лично доставить вам тот первый ларец, ваше величество, – с отчетливым альбийским акцентом, глотая звук «р», проговорила Дейемс. – Едва узнав, что наследие моих предков на самом деле принадлежит королеве Саранса, я тут же решила вернуть второй ларец его законной хозяйке. Могу ли я преподнести его вам?
– Разрешаем, – сказала королева, хлопая в ладоши от радости.
По ее знаку мушкетер с поборником поднесли сундучок и откинули крышку. Королева заглянула внутрь. Как и в первый раз, кардинал с Дартаньян тоже наклонились вперед, хотя и пытались не подавать виду.
– Вновь двойные золотые дельфины, – сказала королева, указывая рукой. – А также, подозреваю, иконы. Да не простые – Алмазные…
– Нет, – тяжело проговорила кардинал. – Боюсь, нет. Пожалуйста, Дартаньян…
Капитан мушкетеров передала ей несколько икон самого обычного вида. Кардинал осмотрела их и вздохнула.
– Не те. Истарские, средненького могущества.
– Ну что ж, – вздохнула королева. – Сегодня нам уже разок повезло.
– Тут бумаги… рисунок, – сказала Дартаньян. Сдвинув несколько монет, она вытащила свернутый пергамент и бережно расправила его. – Смахивает на карту!
И она пристально взглянула на Дейемс. Та не поднимала глаз.
– Ларцы принадлежали вашей пра… прабабушке в пятом колене?
– Возможно, даже в шестом, сьёр, – ответила Дейемс. – Моя матушка сомневалась на сей счет, а семейные записи погибли в войнах между наследниками Генри Этелинга еще сто лет назад.
– Что вам известно о той вашей праматери? – спросила кардинал. – Что вам рассказывали о ней?
– Очень немногое, ваше высокопреосвященство. Ларцы я видела только в детстве, а потом весьма мимолетно, перед тем как меня… как меня выдали замуж. Когда мою собственность оценивали для брачного сговора… – Она сделала паузу: идеально очерченные губы чуть задрожали. Справившись с собой, леди Дейемс отважно продолжила: – Матушка говорила, что та наша прародительница, а звали ее Изабелла, была очень богата, но ее прошлое окутывала некая тайна. Бабушка же посвятила меня в семейное предание: когда Изабелле было лет пятнадцать, она уехала из Истары. Случилось это непосредственно перед Погибелью, так что богатств на прародине осталось неизмеримо больше, чем удалось вывезти. Тем не менее Изабелла считалась весьма состоятельной: она вышла замуж за графа Мирвича, ставшего впоследствии герцогом, а тот доводился кузеном Эрдварду Третьему Этелингу…
– Не упускает случая похвастаться царственной кровью, пускай и альбийской, – пробормотала Доротея.
Забыв о ларце, художница рассматривала Дейемс. Без восторга, восхищения и подавно без похоти, скорее с исследовательским интересом. Она словно бы как следует не понимала, что именно попалось ей на глаза, и силилась разобраться, что же не так.
– Высочайшего происхождения, богатая, красивая, молодая, – перечислил Анри. И тоскливо вздохнул: – Мне до такой дотянуться… как до тех золотых апельсинов!
– Подставь стремянку, и апельсины твои, – заметила Агнес.
– Вот только голову бы не отрубили, – отозвался Анри.
– Чего доброго, перед нами новая королевская фаворитка, – медленно проговорил Симеон, наблюдая, как София улыбается Дейемс, а та лукаво поглядывает на ее величество сквозь опущенные ресницы. – Какая поразительная красота. Да еще и привлекательность…
– Что? – спросила Агнес.
– Красота не всегда бывает влекущей, – пояснил Симеон.
– Тихо вы! – шикнула Доротея. – Хочу расслышать, что она говорит!
– Вот и все, что мне известно, – завершила свой рассказ Дейемс. – Лишь имя да легенда о несметных богатствах на родине. И были еще вот эти два сундучка, черпать из которых матушка завещала мне только в случае крайней нужды… По счастью, наша семья никогда не знала недостатка в деньгах, отчего сокровище лежало невостребованным долгие годы… пока не вернулось к истинной владелице. Право же, ваше величество, я и не ведала, что эти иконы – те самые, знаменитые, похищенные у вашей венценосной праматери…
– Естественно. Откуда бы тебе знать, – ласково утешила ее королева.
– Помимо золота и образов, бессмысленного письма и рисунка, в котором вы, капитан, вроде бы узнали некую карту, был еще предмет, унаследованный моей матушкой от Изабеллы. Увы, он ныне утрачен…
– Что же это было? – спросила София.
– Странная такая пара перчаток с обрезанными пальцами, сшитых из толстой мягкой кожи. У них еще были на ладонях клепки с маленькими шипами… Очень, очень старые перчатки. Не знаю, что с ними сталось.
– Перчатки для лазанья, – медленно проговорила Дартаньян. – Такими пользуются самые ловкие из воров.
– О нет, только не это! – воскликнула Дейемс. И в расстройстве закрыла лицо изящными ручками с длинными пальцами. – Ведь не могла же моя прародительница быть тем самым вором, что похитил у вас иконы, ваше величество!
– Спорю на что угодно – так дело и обстояло, – прошептал Анри.
– Тише, тише, дитя. Успокойся, – сказала королева. И притопнула сапожком по полу. – Сядь вот здесь, подле меня. Ты не в ответе за грехи далекого предка, точно так же, как я – за деяния Безумной Королевы Анриетты. Напротив, ты оказала королевству невероятную услугу, вернув эти ларцы в Саранс. Возможно, первый из них достался мне волей случая, но вот второй я принимаю непосредственно из твоих рук. Утри же слезы, дитя! Не стоит орошать ими столь прекрасные щечки!
– Что-то до крайности не так с этой миледи Дейемс, – нахмурилась Доротея.
– Помимо того, что она ослепительно красива, богата и почти царственна? – спросил Анри. – А еще она альбийка. О да, это большой недостаток…
– Не в том дело, – сказала Доротея.
– Тогда в чем?
– Я не уверена, – медленно ответила девушка. – Не могу точно…
– Да ты просто ревнуешь, – сказала Агнес, и ее тон свидетельствовал, что уж сама-то она ни чуточки не ревнует. Впрочем, последующие слова скомкали впечатление: – У нее даже меча нет! Боится, поди, клинка обнаженного!
– Ревную? Вот это вряд ли. – Доротея покачала головой. – Я, наверно, просто устала. Когда я смотрю на нее, я… не знаю… В Башне, знаете ли, трудно как следует выспаться. Я вымоталась…
– Они там о нас говорят! – подал голос Симеон, единственный, кто продолжал следить за людьми в беседке. – Ох, что бы сейчас ни произошло, да свершится оно быстро… и по возможности безболезненно… чтобы мы поскорее вернулись к благословенной безвестности!
Агнес и Анри вопросительно уставились на него, лишь Доротея понимающе кивнула. Все четверо приникли к щелке и навострили уши, стараясь разобрать, о чем говорится.
– Как я понимаю, за возвращение того, что я, не ведая о правах вашего величества, ошибочно считала своим, следует поблагодарить четырех молодых людей, – говорила королеве Дейемс. Она уже сидела у ног Софии: очаровательное лицо, обращенное вверх, к монархине, светилось обожанием.
– Именно так, – ответила королева и огляделась. – Где же они?
Дартаньян махнула Сестуро. Тот поспешил вон из беседки, с тяжеловесной поспешностью устремившись к четверке друзей. Те торопливо отстранились от своей наблюдательной щели, вскочили на ноги и уже отряхивались, расправляя одежду, чтобы выглядеть хоть чуть презентабельней. Сейчас они будут представлены королеве; их жизни вполне могут перемениться. Еще знать бы, к лучшему или к худшему…

22

– Я пойду с вами. Итак, приближаемся единой шеренгой, не доходя шести шагов кланяемся – и шляпы долой, – наставлял Сестуро. – Головы не покрывать. Глаза долу, если только ее величество не даст иного распоряжения. Когда она вас отпустит, пятитесь четыре-пять шагов, прежде чем поворачиваться спиной. Я вас заберу и выведу вон… Готовы?
– Да, – сказала Агнес.
Остальные кивнули – за исключением Доротеи, продолжавшей смотреть в щелку между деревьями.
– Студентка Имзель?..
– Что? Ах да… – пробормотала Доротея, пристраиваясь вслед за гигантом.
Мушкетер повел их сперва в обратную сторону, на прогалину чуть подальше от беседки. Таким образом, они вышли во дворик прямо напротив трона, футах в шестидесяти. Как если бы только что приехали. Или дожидались где-то поодаль.
Шагая, Симеон все поглядывал на Сестуро. Зачем мушкетер позволил им подслушать разговоры у трона? Более того – нарочно привел в самое удобное для этого место? Симеон взволнованно и даже со страхом ждал королевской аудиенции. В особенности оттого, что между кардиналом и капитаном Дартаньян существовало неизменное политическое напряжение, выливавшееся в бесконечную пикировку поборников и мушкетеров. Не говоря уже о присутствии леди Дейемс. Альбийская красавица разом влекла и пугала молодого врача, хоть и не так, как необычно чувствительную Доротею…
Что касается Доротеи, она не думала ни о королеве, ни о кардинале, и всего менее – о Дартаньян. Весь ее разум сосредоточился на молодой женщине с золотисто-каштановыми волосами, что сидела возле ног королевы и сдержанно, но удивительно мило смеялась какой-то шутке Софии. Время от времени Доротея пыталась сосредоточить на ней взгляд, но картинка расплывалась: художница видела посторонние силуэты, как если бы одну плоть населяло сразу несколько сущностей. Стоило моргнуть, и все пропадало.
Вот Агнес, та просто наслаждалась происходящим. Жизнь удалась! Она стала мушкетером королевы и совершила деяние, привлекшее высочайшее внимание. Чего еще желать? Дорога к исполнению самых честолюбивых замыслов казалась прямой и открытой. Настанет день, и она будет стоять рядом с королевой, неся ранг капитан-генерала мушкетеров. Возможно, не при нынешнем царствовании. Возможно, когда на трон воссядет нынешняя наследница, двенадцатилетняя принцесса Анриетта…
Размышления Анри носили самый приземленный характер. Он гадал, дождутся ли они хоть какой-то награды, и клял почем свет стоит короля: вот же появился в самый неподходящий момент да и ополовинил первый ларец! Может, виновникам торжества хотя бы остаточки отдадут? Тоже сумма выйдет немалая…
Они плотным строем приблизились к стеклянной беседке. Сестуро держался по левую руку, задавая шаг. Когда он остановился, они как-то умудрились замереть почти одновременно – и поклонились, взмахнув тремя оперенными шляпами и одной студенческой шапочкой.
– Так вот они, наши счастливые кладоискатели! – воскликнула королева. – Представь мне их, Сестуро!
– Ваше величество… – пророкотал мушкетер. И начал указывать: – Справа перед вами – кадет Агнес Дескарэй. Если в ближайшее время не свернет себе шею, будет в рядах мушкетеров еще один славный клинок!
Агнес еще ниже наклонила голову, не преминув, впрочем, украдкой бросить взгляд на Рошфор. Та, казалось, вовсе не обращала внимания на присутствующих – знай рассматривала апельсиновые деревья. Что ж! Агнес ничуть не сомневалась: однажды им предстоит вновь скрестить шпаги. Только результат будет иным!
– Подними глаза, мушкетер, – сказала королева. – Как мне наградить тебя за верную службу?
Агнес вскинула голову, быстро глянула Софии в глаза и тотчас снова потупилась, как учил Сестуро.
– Я лишь желала бы вновь послужить вашему величеству своим мечом, а понадобится – и жизнью.
София восторженно захлопала в ладоши:
– Хорошо сказано! Истинно по-мушкетерски! – И указала на повязку над локтем Агнес. – Никак ты пострадала, добывая сокровище?
– Чепуха, ваше величество, – сказала Агнес, борясь с искушением найти глазами Рошфор. – На мне быстро все заживает. К тому же меня столь искусные руки перевязали!
– Повязку Дескарэй, ваше величество, наложил вон тот здоровяк, что с ней рядом стоит. Да-да, молодой великан чуть не с меня самого, и я нахожу это почти оскорбительным, однако терплю, ибо как знать? Может, ему и мои раны штопать придется. Перед вами Симеон МакНил, без пяти минут доктор-магистр, работающий в госпитале. Ученик вашего лейб-медика Хазурен.
– Что скажешь, доктор МакНил? Какой награды желаешь?
– Мне тоже не требуется ничего, чем я уже не располагал бы, – сказал Симеон. От него не укрылось, как порадовал королеву ответ Агнес на сходный вопрос. – Это ли не счастье – учиться у величайшего врача наших дней, которому вверено здоровье вашего величества!
Королева вновь захлопала в ладоши, заулыбалась. Она очень любила публичные изъявления верности, особенно когда они ничего ей не стоили.
– Рядом с доктором, – продолжал Сестуро, – стоит парнишка в два раза поменьше: это один из писцов ее высокопреосвященства, недавно переведенный на службу к архитектору вашего величества. Ему свойственно рвение, вечно понуждающее нас, бедных мушкетеров, стаптывать сапоги во исполнение требований архитектора!
– И как же королеве Саранса вознаградить тебя, мой писец?
У Анри на кончике языка висели слова «золото» и «богатство», но он так и не дал им сорваться. Внутренне юноша кипел от злости и отчаяния. Злился на бестолковых «друзей»: это же надо, держать удачу за хвост – и так бездарно профукать. Хуже того, благодаря им теперь и для него невозможно было высказать здравую материальную просьбу. Мыслим ли разговор о деньгах после того, как эти олухи объявили высшей наградой саму возможность королеве служить?!
Анри прокашлялся и заявил со всей горячностью, какую сумел изобразить:
– Я тоже всем сердцем желаю служить вашему величеству в меру моих ничтожных умений…
– А ты, юная сьёр? – сказала София. – Вижу и без Сестуро, что ты проходишь обучение в Бельхолле. Как твое имя? Готова ли ты, подобно остальным, отринуть любую награду?
– Ваше величество, меня зовут Доротея Имзель. И я вправду обучаюсь в Бельхолле, хотя в настоящее время не посещаю занятий и не живу там. Что же до награды… мне ничего не нужно, вот только в Башню не хотелось бы возвращаться.
– В Башню?!
– Говорят, я в гостях там, ваше величество, – сказала Доротея, поглядывая то на кардинала, то туда, где стояла Рошфор. – Что к чему, я, признаться, не особенно понимаю…
– Ваше высокопреосвященство, что происходит? – спросила королева.
– Студентку Имзель препроводили в Башню ради ее же безопасности, – без запинки начала кардинал. – Эта юная особа продемонстрировала талант к быстрому сотворению икон, доселе замеченный лишь у двух лиц: у еретика Чалконте и у истарки Лилиат, называемой также Девой Элланды. В среде отверженцев существует поверье, что Лилиат должна возродиться и повести их к величию… пока что этот культ ведет их лишь к предательству и бунтам против вашего милостивого правления. Студентку Имзель было решено поместить внутрь Звездной Крепости, дабы защитить ее в случае, если отверженцы сочтут ее возрожденной Лилиат. Судя по тому, что отверженцы похитили у леди Дейемс предметы, имеющие отношение к Лилиат, они не складывают оружия. Поэтому нам не следует закрывать глаза на опасность.
– Вот видишь? – сказала королева. – Все делается для твоего же блага, дитя.
Доротея покорно склонила голову, борясь с желанием громко заявить: «Все это чепуха!» Однако пребывание в Башне успело кое-чему ее научить. А именно: поменьше болтай, целее будешь. В тех случаях, когда прежде она не задумываясь высказала бы свое мнение, теперь она держала рот на замке…
Тут неожиданно прозвучал спокойный, повелительный голос:
– Если речь идет исключительно о безопасности студентки Имзель, можно было бы с куда большими удобствами устроить ее и в другом месте.
Доротея вскинула глаза. Это говорила Дартаньян, капитан королевских мушкетеров.
– Мушкетеры королевы будут счастливы предоставить жилье и защиту в своих казармах в Звездной Крепости, – продолжала Дартаньян. И, предваряя готовые раздаться возражения кардинала, напрямую обратилась к королеве: – Притом не одной сьёр Имзель – всем четверым. Как вы полагаете, ваше величество, это приемлемо?
– О да, конечно, – ответила та. – Замечательное решение, Дартаньян!.. Но что там с этим отверженским культом, кардинал? Какие-то покражи, убийства… Мне это не нравится. Вы принимаете какие-то меры?
Кардинал безо всякого выражения посмотрела на Дартаньян и вновь повернулась к королеве. Все присутствующие понимали, что стали свидетелями небольшого столкновения сил, действовавших у трона, и на сей раз победа осталась за Дартаньян. Хотя, если на то пошло, – за что было бороться? Отстаивать перевод с места на место какой-то незначительной заключенной?..
Ощущение важного сдвига в судьбе испытывала лишь Доротея.
– Ядром упомянутого культа, – начала уверенно рассказывать кардинал, – является кучка преступных заговорщиков, известных как Ночные Трудяги. Все отверженцы, имеющие отношение к этой шайке, будут арестованы завтра еще до рассвета. В этом, ваше величество, мы уповаем на капитана Рошфор и на поддержку городской стражи.
Рошфор почтительно наклонила голову, шрам на лице ярко белел, глаза сверкали. Ее явно переполняла готовность тотчас же приступить к исполнению. Переловить отверженцев, заковать в кандалы!
– Как вы намереваетесь поступить с ними, сьёр Рошфор? – спросила королева.
– Вожаков доставят в Звездную Крепость и подвергнут допросу, ваше величество, – отвечала Рошфор. – Те, что покрепче, отправятся в Маларчу, на галеры. Прочих определим в городские тюрьмы Лутейна и Муэна.
– То есть вы столько народу намерены арестовать? – спросила королева, поворачиваясь к кардиналу. – Уверена, ваше высокопреосвященство, вы примете во внимание, что множество отверженцев занято весьма полезным трудом. Расправляясь с зачинщиками и смутьянами, не лишайте нас усердных рабочих!
– Вашему величеству отлично известно, что я давным-давно настаиваю на изгнании из королевства поголовно всех отверженцев, – жестко проговорила кардинал. – Они… или их предки, что то же самое… бросили вызов своему правящему Архангелу и поплатились. Эти люди прокляты в своих детях и внуках… Впрочем, я, как обычно, склоняюсь перед милосердной волей моей королевы…
– Сколько, кардинал? – спросила София. Ее голос прозвучал раздраженно.
– Тысячу, возможно, две, – ответила Дюплесси. – Из двадцати с лишним тысяч, зарегистрированных при последней переписи более десяти лет назад. Сейчас их наверняка еще больше. Чернь быстро плодится; отверженцам не дано прибегать к помощи Эрениэля или Шапанаэля, ограждающих от нежелательного зачатия…
Королева некоторое время молчала. Сдвинутые брови оставались незаметны под париком, но у глаз залегли морщинки.
На нее снизу вверх смотрела альбийка. Их взгляды встретились.
– А ты что нам посоветуешь, госпожа Дейемс? Ты здесь больше других пострадала от рук грязных мерзавцев.
– Я полагаю, им следует ответить за свои преступления, – сказала Дейемс. – В любом случае всему свету известно: вы, ваше величество, – сама доброта, истинная мать всем своим подданным, даже отверженцам, ничем не заслужившим такого внимания. Если они ведут себя как преступники, надо поступать с ними как с таковыми!
– О да, – ответила королева. – Да, ты права.
Ее рука легла Дейемс на плечо. Молодая женщина вновь подняла глаза. Обе заулыбались. Королева собралась что-то сказать, но тут старший слуга, Дерюйтер, сдержанно кашлянул. Это был давно условленный знак.
– Чего тебе, Дерюйтер?
– Посол Менорко, согласно вашему распоряжению, ждет в Янтарной приемной, ваше величество.
– Вот как! – воскликнула королева. – А я и забыла.
Она вновь посмотрела на леди Дейемс.
– Обязательно приходи на утренний прием, дорогая моя, но сейчас… увы, дела государства. Кардинал, желаете ли вы встретиться с послом?
– Конечно, ваше величество.
Леди Дейемс одним гибким движением поднялась на ноги и отступила прочь, изящно раскланиваясь. Остановилась она лишь за спинами четверки друзей, по-прежнему коленопреклоненных у трона.
Королева окинула их взглядом:
– Позвольте еще раз поблагодарить вас, сьёры, за услугу, оказанную короне.
Это были затверженные слова, звучавшие в ее устах, наверное, десятки тысяч раз. Точно таким же стало и продолжение:
– Дерюйтер! Кошельки!
И вновь Дерюйтер подал знак подчиненной, но на сей раз та никому не стала перепоручать исполнение. Она подала королеве позолоченную коробочку. София извлекла из нее небольшой бархатный кошелек.
– Дескарэй…
Агнес вскинула глаза, не двигаясь с места.
– Подойди, моя храбрая мушкетерка. Я не кусаюсь!
Агнес медленно выступила вперед, склонилась над протянутой рукой королевы, приняла кошелек и вернулась, чтобы вновь преклонить колено. Церемония повторилась еще трижды. Когда наконец к друзьям присоединилась Доротея, вызванная последней, Сестуро сделал жест, несомненно означавший «брысь, брысь!», и сам попятился прочь.
Аудиенция была завершена. Четверо юнцов обратились спинами к королеве, лишь удалившись на весьма почтительное расстояние. Впереди уже двигалась леди Дейемс: два мушкетера провожали ее к главным дверям, украшенным бронзовыми фигурами. Они обращались с альбийкой невероятно почтительно: отчасти ради ее несомненного личного очарования, отчасти из-за того впечатления, которое она явно произвела на королеву.
Сестуро повел своих подопечных в другую сторону. Сперва в прогалину между деревьями, потом дорожкой среди цитронов и наконец указал им дверь, охраняемую несколькими мушкетерами.
– Дероссиньоль или Ротру проводят вас мимо Карусели, в Восточный дворик, – сказал он.
И с вежливым поклоном удалился в сторону королевской беседки.
Ответив на поклон, четверка проводила его глазами, после чего направилась к двери. Один из стоявших там мушкетеров приветственно поднял руку. Его напарница, пристроившись на одной ноге, что-то писала в маленькой записной книжке. Она даже не посмотрела на подошедших.
Анри еще на ходу заглянул в доставшийся кошелек. И, вздохнув, снова закрыл его. Симеон, шагавший рядом, вопросительно поднял бровь.
– Серебро, – шепнул Анри. – Мы, значит, притаскиваем уйму золота и легендарные Алмазные иконы… и получаем по шестьдесят ливров на нос, если я еще не разучился угадывать вес! А я не разучился. Поверить не могу, что ни один из вас не попросил…
– Лично я по уши доволен уже тем, что под топор не угодил, – сказал Симеон. – Скорее бы обратно в больницу!
– Очень рад за тебя, – пробормотал Анри. – Знаешь, я даже поверил, когда ты сказал, что по жизни хочешь только резать людей да обсуждать с ангелами очередной геморрой…
– Не сильно-то мы отличились, Анри, – заметила Агнес. – Просто оказались в нужном месте в нужное время и обнаружили тело.
– Вот именно, – задумчиво произнесла Доротея. – Кто бы сомневался в судьбе и удаче, но все же я спрашиваю себя…
Она не договорила. Сверху, со стеклянных кровельных панелей, послышался внезапный шум. Все задрали головы, но это оказался всего лишь дождь. Сперва со стуком падали отдельные тяжелые капли, но скоро поднялась настоящая барабанная дробь, когда полило по-настоящему.
– А мы без плащей, – уныло проговорил Анри. – И назад в крепость нас кардинальская карета вряд ли повезет…
– Вот тут, возможно, ты ошибаешься, – сказал Симеон, оглядываясь через плечо. – За нами идут.
К ним приближалась Рошфор. Красные каблуки клацали по полу, прорезая звук лупившего по крыше дождя. Она кивнула Сестуро, когда они разминулись. Он отсалютовал рукой, притом несколько иронично.
– И за кем бы это, – шепнул Анри, обращаясь к Агнес.
Та промолчала, лишь выпрямилась во весь рост, когда Рошфор подошла к ним. Так кошка выгибает спину дугой при виде вторжения на свою территорию. Поборница предсказуемо проигнорировала ее поведение, обратившись прямо к Доротее.
– Душевно рада, что вы покидаете Башню, сьёр Имзель, – чопорно проговорила она. – Ее высокопреосвященство поручила мне передать вам, что, если вдруг вас не удовлетворят условия, предоставляемые мушкетерами, в казарме поборников всегда найдутся удобные гостевые апартаменты. Кроме того, ее высокопреосвященство отрядила одну из своих карет, чтобы доставить вас в Звездную Крепость.
– Вы необычайно добры, сьёр, – сказал Симеон. – В такую погоду…
– Доброта тут ни при чем, господин доктор, – возразила Рошфор. – Ее высокопреосвященство продолжает считать, что вам угрожает опасность. Мы еще не выяснили, почему среди отверженцев разразилась усобица, почему сокровище оказалось у покойной Глисты и как понимать ваше обретение украденного. Отверженцы вполне могут попытаться спросить с вас за это. А что касается студентки Имзель, ее могут попытаться похитить, если кто-то из них вправду верит, будто она и есть вернувшаяся Лилиат.
– Никакая я не Лилиат! Сколько я еще должна об этом твердить?
– Я вам верю, – сказала Рошфор. – Имею смелость думать, что даже кардинал разделяет мое мнение по этому поводу. Однако ее высокопреосвященство весьма желала бы… обсудить это обстоятельство… завтра в полдень. Я заеду за вами в мушкетерские казармы к одиннадцати. Будьте готовы к этому времени.
Доротея упрямо заявила:
– У меня часов нет.
Рошфор и ухом не повела.
– Оттуда неплохо слышны храмовые колокола. – И протянула руку в алой перчатке. – Идемте. Я действительно рада, что вы съезжаете из Башни… пусть даже и к мушкетерам.
Доротея взяла руку Рошфор и вежливо поклонилась.
– А я-то как буду рада, вернувшись в Бельхоллу, отгородиться завалами книг, вооружиться красками, кистями и резцами для гравировки – и напрочь забыть всю эту чепуху насчет Лилиат, – сказала она. – Но сейчас – спасибо вам, капитан!
– Я должна вернуться к ее высокопреосвященству, – сказала Рошфор. Обвела взглядом четверку и хмыкнула. – Я смотрю, здесь только мушкетерка при шпаге. На будущее: лучше носите оружие, ибо осторожность не помешает! Осмелюсь предположить, вы умеете за себя постоять?
Анри и Агнес еле сдержались, чтобы не ответить. Рошфор повернулась на каблуке и ушла.
Дероссиньоль приветствовал друзей со всем оживлением скучающего часового – и легонько пнул Ротру в опорную ногу, отчего она едва не упала. Та захлопнула книжечку и сделала вид, будто хочет пырнуть Дероссиньоля в лицо своим карандашиком системы Симонио. Карандаш был отменной работы, с графитовым стержнем в деревянной оболочке, в свою очередь вставленной в серебряную трубочку, которую покрывали гравированные сцены из прославленных пьес.
– Ты же Дескарэй, верно? И с тобой искатели сокровищ?
– Искать не искали, просто нашли, – салютуя в ответ, ответила Агнес, пока Ротру убирала книжечку под кирасу. – Сестуро сказал, кто-то из вас проводит нас в Восточный дворик. Там наша карета ждет.
– «Наша карета ждет»! – передразнил Дероссиньоль, толкая Ротру в бок. – Во как нынче кадеты заговорили!.. А следовало бы выпроводить тебя в долгий путь под дождем, Дескарэй. Скажи спасибо, что ты с товарищами, которым это может не понравиться. Надеюсь, ты нас представишь?
– Да, мы лучше поедем, – торопливо поклонился Анри. – Меня зовут Дюпаллидэн, а это студентка Имзель и доктор МакНил.
– Приятно познакомиться, – добродушно проговорил Дероссиньоль. – Кое-кто утверждает, будто я много болтаю и ничего не делаю. Так вот, в опровержение всех наговоров я сейчас вас провожу. А Ротру пусть наслаждается бездельем и дальше строчит свою пьесу…
– Не пьесу, а поэму, – поправила Ротру. – И ты в любом случае меня отвлек, так что лучше наших посетителей отведу я. Они слишком молоды, и, боюсь, даже краткая маленькая прогулка в твоем сомнительном обществе может оказать тлетворное влияние на их души…
– «Краткая маленькая» – плеоназм, так лучше не говорить, – заметила Доротея.
– Слышу голос истинной учености! – воскликнула Ротру; она была всего на три-четыре года старше наших друзей. Подхватив Доротею под ручку, она кивнула Дероссиньолю. – Отпирай же дверь, мой добрый товарищ! Впусти холодные ветры вовнутрь, а нас выпусти!
– Вот так всегда, – заворчал Дероссиньоль. – Вырывают победу прямо из рук!
Открыв дверной глазок, он бдительно выглянул наружу и лишь после этого отпер и распахнул дверь. Со двора действительно ворвался холодный вихрь – там успело сильно похолодать, и это особенно чувствовалось после тропического тепла оранжереи.
– Давайте быстрее! – поторопил Дероссиньоль, начиная уже смыкать створки. – Нечего тепло выпускать!

23

Дождь оказался ледяным. Четверо друзей, сопровождаемые Ротру, спешили вдоль стены теплицы, пересекая пятна мутного света под застекленными фонарями, развешанными через каждые двадцать шагов. Они пытались держаться под свесами крыши, чтобы избежать потоков воды, захлестывавших стоки. Получалось не всегда, и постепенно все промокли до нитки.
Дрожа от холода, они завернули за угол Карусели, добравшись до запертой решетки в западном конце Южной аллеи. Там стояли два мушкетера, закутанные в непромокаемые плащи, но все равно замерзшие и недовольные. Услышав пароль, они пропустили четверку, а Ротру радостно поспешила в благословенное нутро оранжереи.
Южная аллея представляла собой узкий проход между Каруселью и королевской Счетной палатой. Здесь крыши смыкались на высоте семи этажей, ненадолго давая укрытие от ливня. Темноту разгонял лишь одинокий факел на полпути.
– Начинаю думать, что звиссы правильно сделали, устроив у себя республику, – пробурчал Анри, впрочем позаботившись, чтобы не услышала Агнес. Никаких шуток о королевской власти мушкетерка не признавала.
На том конце прохода обнаружилась новая решетка и опять мушкетеры, нахохлившиеся под плащами. Мокрые и основательно замерзшие посетители наконец оказались в Восточном дворе, где и бросились под ближайший портик – благо двор с трех сторон окаймляли крытые колоннады. Сейчас там толпились придворные, не имевшие сил или денег искать себе иное пристанище, а может, избегавшие покидать дворец из страха, что не будут допущены обратно. Они стояли сгрудившись у полудюжины больших железных жаровен; огонь поддерживали дворцовые слуги – отверженцы с золотыми ленточками на одежде и корзинами дров на спинах.
Обычно дворик даже в столь поздний час бывал полон. Просители беседовали, танцевали, занимались музыкой, оттачивали фехтовальное мастерство, упражнялись в верховой езде. Холодный ливень всех разогнал с открытого места по галереям. Широкая площадка посередине осталась совсем пустой. Там виднелись лишь две кардинальские кареты, каждая была заложена шестеркой. Кони стояли укрытые ярко-красными зимними попонами – их пришлось вытащить на месяц раньше обыкновенного. От лошадиных спин валил пар.
– А вот и леди Дейемс, – сказала Агнес, указывая рукой.
Молодая альбийка пришла сюда каким-то другим путем, счастливо избежав сырости. Она куталась в плащ с капюшоном – темно-синее, на меху, шерстяное воплощение тепла и уюта. Мушкетер и поборник вели ее сквозь толпу придворных – те липли к ней, как болотные мошки. Раскланивались, мели шляпами пол, всячески привлекали внимание… Леди Дейемс ни на кого не смотрела.
Отверженец с золотой ленточкой подошел к Агнес и предложил всем четверым зонтики из промасленной кожи, чтобы дойти до кареты. Однако пока ребята их раскрывали, дождь принялся колотить еще сильнее и громче. Дохнуло холодом – и ливень сменился здоровенным градом.
– Бежим! – крикнула Агнес и первая бросилась вперед.
Кучеры, прятавшиеся под прикрытием карет, выскочили наружу, хватая лошадей под уздцы: даже прекрасно выученных кардинальских рысаков обеспокоило усиление непогоды.
Леди Дейемс уже спешила к ближнему экипажу. Поборник держал зонт над ее головой, опередив мушкетера, пытавшегося оспорить эту честь. Они уже одолели примерно половину пути до кареты, заметно обогнав четверку друзей, когда град вдруг прекратился. Последние ледышки со звоном подпрыгнули на мостовой, и все успокоилось. Двор стоял точно заснеженный, вдоль краев крыш протянулись белые гряды.
В полнейшей тишине неожиданно прозвучал стон металла о камень. Большая позеленевшая решетка, прикрывавшая сток посреди дворика, поднялась на ребро и упала с гулким звоном и лязгом. Из темного провала ринулись люди в серых лохмотьях, вооруженные баграми мусорщиков, тесаками, ржавыми топорами и дубинками, сделанными из ослиных челюстей.
Их целью стали люди, оказавшиеся ближе остальных: леди Дейемс с двоими сопровождающими.
Агнес отреагировала первой. Отшвырнув зонтик, она выхватила пистолет и мгновенно спустила курок. Увы, порох подмок – вместо выстрела пистолет лишь заискрил и зашипел. Агнес бросила его и обнажила шпагу, раскидывая из-под ног град. У ее друзей шпаг не имелось, но за оружие вполне сошли зонтики – довольно тяжелые, с железными спицами. В сложенном виде они могли неплохо послужить как дубинки.
Леди Дейемс бросилась мимо четверки, а поборник и мушкетер повернулись лицами к нападавшим. Подземельщиков было не менее двадцати, так что схватка оказалась короткой. Серый прилив хлынул дальше, оставив защитников альбийки мертвыми или умирающими; впрочем, те забрали с собой нескольких отверженцев. Первозданную белизну двора запятнала кровь.
– Тревога! Тревога! – закричали мушкетеры, стоявшие у всех ворот и дверей. Казалось, ситуация требовала броситься в бой, но они поступили так, как велел им долг караульных: тотчас заперли все замки и решетки, перегораживая отверженцам проход к внутренним помещениям дворца, и приготовили мушкеты.
Большинство придворных шарахнулись к стенам и как можно дальше прочь, но около дюжины устремилось вперед, скользя нарядными красными каблучками в шестидюймовом месиве из льда и воды, обнажая бесполезные парадные шпажки и тупые кинжалы. Правом носить огнестрельное оружие в пределах дворца пользовались лишь мушкетеры.
Леди Дейемс даже в мокром и скользком дворе показала удивительную быстроту. Когда из окон Счетной палаты с грохотом ударили мушкетные залпы, она уже стояла позади Агнес и остальных. Огонь, открытый охраной, скосил первые жертвы. Замертво упали сразу три подземельщика, еще двое остались барахтаться на земле, но остальные продолжали движение. Они не издавали ни звука, и это пугало не меньше, чем сама внезапность нападения.
– Держаться вместе! – крикнула Агнес. – Берегись багров!
Багры мусорщиков, снабженные длинными древками, действительно представляли собой грозное оружие. Отверженцы уже готовились пустить его в ход, чтобы затем подобраться с дубинками и ножами. И вдруг тишину нарушил ясный перезвон арфовых струн.
– Нет! – завопила Доротея, отбиваясь сложенным зонтиком. – Только не магия! Это же отверженцы!..
Предупреждение опоздало. Кто-то из придворных поддался панике. Взмахи ангельских крыл породили в тесном дворе удар грома, пронесся порыв ветра, благоухающего сандалом…
Порыв ударил в лица отверженцам, заставив их приостановиться, пусть даже на миг. Этого мига хватило Агнес, чтобы сразить одного из них уколом в сердце, выдернуть клинок и с разворота рассечь горло второму. Симеон выхватил багор из рук ближайшего отверженца, перевернул его и древком хватил нападавшего по голове. Анри же успел увернуться от взмаха тесака, направленного в живот, и тем спас свою жизнь.
Однако мгновение кончилось, и отверженцы снова ринулись в атаку. Четверо друзей встали спиной к спине, вместе со смельчаками из числа придворных не давая нападающим себя обойти.
Чего именно ждали от ангела, осталось неясным. Как показалось Доротее, она ощутила присутствие Сарпентиэля, ведавшего сознанием, то есть бодрствованием и сном. Отверженцы стали двигаться медленнее, их удары утратили точность, а потом…
Потом они стали кровоточить серой золой.
Сперва она медленно потекла из ртов и ушей, чуть позже – из глаз и изо всех ран. Поняв, что происходит, отверженцы обрели голос. Раздались крики боли, ужаса, ярости. Кто-то с удвоенной энергией бросился в бой, в последние минуты жизни пытаясь унести с собой побольше врагов… однако сил уже не осталось. Они стали падать там же, где стояли. Не более чем через минуту нападающие содрогались в конвульсиях. Кругом них ручьями растекалась зола.
– Назад! Все назад! – скомандовала Агнес и сама подалась прочь, держа клинок наготове.
– Берегись чудищ! – выкрикнул Симеон, смертельно боявшийся появления монстров после того случая с запечатанным сундуком.
Несколько мгновений вправду казалось, что все отверженцы просто тихо умрут от зольнокровия. Симеон первым заметил, как начало происходить нечто иное, и указал трофейным багром:
– Вон там! Смотрите!..
Двое подземельщиков, лежавших друг подле друга, судорожно подергивались. Увы, опытный врач не ошибся: эти движения отнюдь не походили на последние приказы гаснущего сознания бессильному телу. А зольная кровь не истекала из тел – нет, она скапливалась на них и кругом, густела, твердела, меняла текстуру и цвет…
Два тела начали сливаться в одно. Зола выстреливала черными щупальцами, подгребая кучки града и втягивая, включая их в формирующуюся плоть. Эта плоть все увеличивалась, обрастая конечностями, выпускала острые когти…
Не в меру смелая придворная дама, оказавшаяся ближе других к рождающемуся монстру, ткнула в него своей шпажкой. Широченная бронированная лапа перехватила клинок и, сломав, швырнула прочь… отлетевший кончик пронзил женщине глаз. Та упала, остальные же отшатнулись прочь, одолеваемые желанием бежать со всех ног. Запахло паникой.
Вот в такие мгновения выигрываются или проигрываются битвы.
– Стоять насмерть! – заорала Агнес.
Она пыталась рассмотреть защитников Счетной палаты, но сражение переместилось почти под кровлю колоннады, вне зоны обстрела как из окон, так и со стороны запертых решеток северного и южного выходов.
Где-то внутри дворца пели тревогу трубы, им отвечала барабанная дробь…
Анри отбросил зонтик и подхватил багор подземельщика. Его примеру последовали Доротея и несколько выживших царедворцев. Перед ними уже поднималось на задние лапы страшилище. Утратив все человеческое, оно больше напоминало огромного пса. Его голова все увеличивалась, как наполняемый горячим воздухом шар, только слышался жуткий скрежет костей черепа, встающих на место. Монстр двигал нижней челюстью, точно привыкая, и лязгал только что выросшими зубами.
Слева и справа придворные с воплями колотили в перекрытые ворота и двери, визгливо умоляя выпустить их со двора. Наверху, в переходах и у Главных ворот выкрикивались приказы… С точки зрения оставшихся лицом к лицу с монстром, все это с таким же успехом могло бы происходить и на луне. Вот сейчас чудище нападет… вот сейчас…
– По моей команде – вперед! – крикнула Агнес. – В атаку!!!
И, бросившись вперед, она сделала выпад прямо в центр торса страшилища, надеясь, что именно там находится сердце. Соратники присоединились к Агнес, нанося удары баграми и парадными шпагами. Однако любовно отточенный боевой клинок Агнес лишь царапнул шкуру, затвердевшую, подобно панцирю. Острия багров бесполезно отскакивали, не причиняя вреда, скверная сталь шпажек ломалась и гнулась…
Монстр издал пронзительный птичий крик, только во много раз громче, и прыгнул на Агнес, пытаясь сграбастать ее когтистыми пятернями. Лапы у него оказались до того длинными, что он почти преуспел. Проворная мушкетерка еле успела отпрыгнуть назад, оскальзываясь в слякоти.
Следующим размахом лап чудище все-таки достало бы ее, но Анри подсек ему ноги багром. Они с Доротеей вместе навалились на древко. Страх удесятерил их силы – багор сломался, но монстра удалось повалить. Он снова закричал, жутко, скрипуче, и стал подниматься, скользя по мокрому камню и не обращая внимания на тычки и уколы – шкура у него была непробиваемая.
– Держите! Не давайте ему встать! – закричал Симеон. Бросив багор, он подскочил к ближайшей жаровне, примерился и подхватил ее за железные ножки. Горящие угли посыпались на его докторский сюртук, Симеон зарычал от натуги и наполовину понес, наполовину поволок жаровню туда, где остальные пытались удержать монстра.
Трещали багры, ломались изящные шпаги…
Симеон подобрался к чудовищу, как раз когда оно вновь встало на ноги. Протянув лапу, оно подхватило одного из придворных и переломало ему кости, одновременно откусив голову. Надсаживаясь, Симеон занес жаровню над головой и с криком обрушил пылающую тяжесть прямо в морду чудовищу, в пасть и в глаза.
Сделав это, он сам бросился в слякоть и покатился по земле – одежда на нем загорелась. За ним остался хвост дыма и пара. Ослепленный монстр беспорядочно размахивал лапами, завывая и жутко визжа. Взмыленные каретные лошади, обезумев от ужаса, метались по двору, а кучеры и конюхи висели на уздечках. Крики и ржание дополняли общую неразбериху…
Люди вновь шарахнулись прочь от монстра, подбирая багры и любое оружие, попадавшее под руку. Все – кроме Агнес; та стояла в десятке футов, тщательно протирая платком свой второй пистолет. Избавившись от сырости, она зарядила его, действуя быстро и уверенно.
Как раз когда она загоняла пулю в ствол, сзади прозвучал голос, похожий на Доротеин:
– Стреляй под нижнюю челюсть, когда голову задерет…
Кивнув, Агнес взвела курок и шагнула вперед – правая рука на бедре, левая, вооруженная, бестрепетно вытянута. Казалось, монстр то ли расслышал ее движение, то ли почувствовал. Он повернулся в ее сторону и с криком прыгнул. Голова при этом пошла вверх, открыв уязвимую кожу на шее. Агнес выстрелила. На сей раз искра не пропала даром – пистолет гулко бабахнул.
Агнес, пригибаясь, метнулась прочь, потому что монстр не остановился в прыжке… который превратился в полет мертвого тела, увлекаемого инерцией. Проскочив мимо девушки, чудище рухнуло и осталось лежать отвратительной грудой тающего льда, грязи и крови. Кругом валялись мертвые подземельщики и придворные. Из горла монстра хлынула серая зола…
Агнес испустила долгий медленный вздох, уняла дрожь в руках и немедля принялась перезаряжать пистолет. Анри и Доротея бросились к Симеону. Тот стаскивал через голову дымящийся балахон.
– Обжегся? – спросила Доротея.
– Ничего серьезного, – сказал Симеон, разглядывая свои руки, испещренные следами искр и углей. – Полезная все же вещь эта докторская одежка!.. Наверно, еще раненые есть? Надо их отнести в помещение…
Анри покачал головой.
– Раненых нет, – сказал он. – Кажется, все мертвы.
Симеон огляделся. Кругом лишь разбросанные тела, ни движения, ни звука… Конюшие у ворот кое-как усмирили напуганных лошадей и теперь водили их туда-сюда, успокаивая. Иначе говоря, помощь медика либо не требовалась, либо уже опоздала.
– Надо все же убедиться… – Симеон подошел к ближайшему телу и склонился над ним. Его ведь учили, что раненых в битве бывает раз в десять больше, чем павших. Однако невероятная острота зубов и когтей монстра, помноженная на нечеловеческую силу, сделала смертоносными даже касательные удары.
Симеон почти с первого взгляда убедился в правоте Анри. Он как раз проверял последнее тело, когда ему передали, что вроде бы еще жив мушкетер, сопровождавший леди Дейемс. Симеон устремился туда, подхватив сумку и разбрызгивая сапожищами слякоть.
Со всех сторон высовывались придворные, отсидевшиеся за колоннами. Некоторые принялись расхаживать с важным видом, будто лично участвовали в схватке.
Агнес присоединилась к Анри с Доротеей. Крепко стиснула плечо студентки:
– Спасибо, что подсказала, куда целить. Иначе я бы метила в…
– Я тебе не подсказывала, – ответила Доротея.
– Кто ж это был? – Агнес принялась озадаченно оглядываться.
Поблизости стояли несколько придворных, сражавшихся с монстром. Они рассматривали тела нападавших, стараясь не прикасаться, лишь кончиками шпаг вороша груды золы. Некоторые собрались вокруг леди Дейемс. Та стояла поодаль, не двигаясь с места, кажется потрясенная столь близким столкновением с насилием и смертью.
– Не знаю, – сказала Доротея. Она озиралась кругом, но не находила никого, кто бы держал икону или прикасался к ней. – Понять бы еще, кто вызвал Сарпентиэля! Нам повезло, что возник всего один монстр. А если бы они все превратились?
Агнес открыла было рот, но ничего не смогла произнести. Сглотнув, она вновь попыталась заговорить. Голос получился совсем не таким звучным и властным, как ей бы хотелось.
– Да уж… повезло.
С железным лязгом распахнулись решетчатые двери, и во двор хлынули мушкетеры. Им явно сообщили о появлении монстра: многие вооружились алебардами, а Францони, шагавшая впереди, в одной руке держала гранату, в другой – горящий фитиль. Появился и Сестуро: гигант нес огромный боевой топор, не иначе сорванный со стены, которую много лет украшал. Обрывки серебряной проволоки еще свисали с древка.
Раздались отрывистые команды. Мушкетеры разбежались по двору, несколько человек встали стражей у распахнутого водостока посередине. Францони и Сестуро подошли к почерневшему, обгорелому остову чудища. Рядом валялась сплющенная жаровня с погнутыми железными ножками. Некоторое время мушкетеры разглядывали труп. Сестуро ткнул его острым навершием топора и что-то пробормотал. Францони кивнула и, наклонившись, потушила фитиль о кучку еще не растаявших градин. Дыхание вырывалось облачками пара. Агнес как-то толчком ощутила холод. Мокрая одежда липла к телу, девушку затрясло. Францони как почувствовала. Посмотрев на Агнес, она помахала рукой. Потом вместе с Сестуро подошла к юной мушкетерке.
– Я бы не отказался от горячего обеда и одеяла, – сказал Анри. – Нет. Три одеяла, на меньшее не согласен…
– А я есть не хотела, пока ты не сказал, – отозвалась Доротея. – Теперь тоже хочу!
– Поедемте в особняк Демазель, это совсем рядом, – предложила молодая альбийка. Ее как раз отпустил столбняк, напавший от страха или еще по какой-то причине. – Позвольте мне устроить вам пир, угостить вином со специями и…
– Им велено вернуться в Звездную Крепость, миледи, – вмешалась Францони. Она поклонилась, пряча гранату за спиной. – Сестуро с мушкетерами проводят вас до кареты и далее до дому.
Глаза леди Дейемс на миг сузились, словно бы от гнева, но так мимолетно, что заметила лишь Доротея: остальные приглядывались к альбийке далеко не так пристально.
– О, конечно, как скажете, сьёр Францони, – сказала миледи. – Боюсь, ее высокопреосвященство оказалась права, и эти… как вы их называете… мусорники ? – затаили зло против моих новых друзей, а все из-за моего сокровища, то есть я хотела сказать, королевского…
– Похоже на то, миледи, – легко согласилась Францони. – Сестуро?
– Миледи?
И рослый мушкетер указал на ближнюю карету. Кучер осторожно направлял ее к ним, по широкой дуге объезжая раскиданные тела, человеческие и не совсем.
– Позвольте еще раз поблагодарить вас, – обратилась леди Дейемс к четверке друзей, одарив каждого очень внимательным взглядом.
Те, в свою очередь, смотрели на нее, в различной степени испытывая восхищение и любопытство. Агнес – с легким презрением, потому что альбийка даже не пыталась сражаться. Впрочем, ум девушки был занят иным, она все прокручивала про себя минувшую битву, соображая, что можно было сделать иначе для скорейшей победы над монстром – или какую тактику применить, если бы чудище оказалось не одно. Анри прикидывал возможность женитьбы на красивой и богатой девице из благородной семьи; может, это самый надежный способ упрочить свою будущность?.. Увы, леди Дейемс, без пяти минут королевская фаворитка, пребывала далеко за пределами его досягаемости. Симеон, отдавая должное ее красоте, пытался разрешить умственную загадку: в манере двигаться, свойственной миледи, ему мерещилось нечто странное. Увечье? – нет, непохоже; может, у нее суставы в обе стороны гнутся?.. Доротея легонько поводила головой из стороны в сторону, потому что когда она смотрела на леди Дейемс искоса, то вместо удивительно красивой молодой женщины видела нечто совсем иное. В телесной оболочке накладывались, сливались размытые силуэты, созданные из огня и яркого света, на заднем плане мелькали огромные крылья…

24

Лишь к полуночи четверке друзей удалось вернуться в Звездную Крепость. Здесь они по настоянию Францони отправились прямо в мушкетерскую баню, располагавшуюся прямо посредине казармы. Это роскошное заведение было выстроено на фундаменте гораздо более древнего и обширного банного комплекса, унаследованного от прежней империи. В нем имелось несколько неиспользуемых и неисправных больших бассейнов, но еще действовали четыре маленькие купальни по сторонам центрального бассейна, куда поступала самая горячая вода. Печами и температурой воды ведала особая артель отверженцев. Все эти люди, как сказали друзьям, служили давно и верно и отнюдь не были замечены в связях с Ночными Трудягами.
Несмотря на подобные заверения и на присутствие в купальнях не менее дюжины других мушкетеров, Агнес не пожелала расставаться ни с пистолетами, ни со шпагой – разложила оружие на табурете возле края бассейна. Анри одолжил у кого-то шпагу и тоже держал ее под рукой. Каждому выдали длинную банную сорочку из белого полотна. Некоторые предпочитали купаться в подобных одеяниях, но все четверо отказались, хотя Агнес припасла сапоги и поставила их рядом с оружием. В Сарансе спокойно относились к наготе в домашней или дружеской обстановке, не налагая на нее табу, в отличие от Альбы и некоторых других стран. Явись сюда подземельщики, Агнес бросилась бы в бой нагишом; сапоги лишь составляли удобство.
Нырнув в горячую воду, друзья быстро отогрелись, даже начали плескаться и брызгаться. Потом собрались в одном углу, где глубина позволяла сидеть, облокотившись на бортик бассейна. В таком положении здесь всем было по грудь, лишь Симеону – по пояс, но от воды валил пар, да еще отверженцы плескали воду на раскаленные камни, поэтому в бане царило тепло.
Никто не приказывал выделить им в пользование целый бассейн, но другие мушкетеры проявляли удивительную деликатность. Люди заходили в баню, мылись и уходили, однако пользовались исключительно другими купальнями.
Все новоприбывшие поздравляли друзей с победой над подземными мусорщиками и монстром. Агнес хвалили за меткий выстрел в финале, Симеона – за бросок тяжеленной жаровней. Многие советовали ему оставить всякую чепуху вроде врачебной карьеры и немедля стать мушкетером, но если избранная профессия столь ему дорога, его все равно приветствовали и обещали любить: он ведь спас мушкетерку, сопровождавшую леди Дейемс. Эту женщину все называли просто Дженнос и явно любили в подразделении.
Впрочем, мушкетеры ограничивались краткими репликами, не задерживаясь для болтовни. Друзья прислушивались к разговорам в остальных купальнях: скоро выяснилось, что после беспримерно наглого нападения на дворец было решено не дожидаться рассвета, который определили как срок ареста Ночных Трудяг. Негодяев уже хватали вовсю, и участвовали в этом благом деле не только поборники кардинала и городская стража, но и мушкетеры. Подтягивались даже три отряда зеленых камзолов – регулярные армейские части полковника Дерохана. Они располагались в шести лигах от города, в Шароле, но, по слухам, шли скорым маршем.
Еще им стало известно, что Францони лично возглавила вылазку по трубе, что вела из Восточного дворика в клоаку. Тут оказалось, что карты, предоставленные городскими властями, содержали удручающие неточности. Как в отношении «новых» стоков для нечистот и воды, выстроенных за последние триста лет, так и по части древних путей сквозь скалу, естественных и искусственных. Таких имелось великое множество – большая часть города, подобно Звездной Крепости, стояла на камне. В подземельях состоялось несколько стычек с тамошними обитателями. Похоже, кампания по отлову преступной части отверженцев обещала стать гораздо шире и кровавей, чем кто-либо ожидал…
– Странный денек выдался, – заметил Симеон, зачерпывая ладонью теплую воду и поливая себе на грудь. Выпуклую и весьма волосатую, что даже удивляло в столь молодом человеке, тем более что лицо у Симеона обладало довольно гладкой кожей и бороды он не носил.
– Твоим рукам разве не больно от горячей воды? – спросила Агнес.
– Нет. А ты разве не видела? Я своей сумкой воспользовался. Мне больница предоставила несколько образков, вот я и вызвал Инненаэля, ведающего болью. Так-то ожоги не сильные, дело даже до волдырей не дойдет, – сказал Симеон.
– Что-то не так с этой леди Дейемс, – сказала вдруг Доротея, и все к ней обернулись.
Анри поднял громкий плеск и быстро огляделся, убеждаясь, что мушкетеры в соседней купальне ничего не услышали.
– Ш-ш-ш, – предостерег он Доротею. – Ты разве не заметила, как растаяла королева? Скорее всего, мы видели новую фаворитку…
– Она… в ней ангел. Или даже несколько. У нее внутри! И они там постоянно!
– Откуда ты знаешь? – поинтересовался Симеон.
Все придвинулись ближе, Агнес же слезла с мелководья и принялась бродить в воде, добавляя плеску для прикрытия разговора.
– Я их видела, – пояснила Доротея. – Когда смотрела искоса, вот так, краем глаза.
Анри и Симеон тревожно переглянулись.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Агнес.
– Ну, когда я прищуривалась и смотрела чуть мимо, там, где полагалось находиться ее телу, возникали силуэты из света и пламени, – сказала Доротея. – Я вроде видела крылья…
– Когда я щурюсь и шею выворачиваю, мне тоже мерещится всякая всячина! – воскликнула Агнес. – Кого угодно спроси!
– Ну-у-у… – протянула Доротея. Сузив глаза, она посмотрела на всех по очереди, очень медленно. – Раз ты так говоришь… на самом деле во всех вас есть сходный огонь. Вроде как нечто противоположное тени. Свет вместо темноты… блики ангельских крыл…
– В нас! – громче, чем следовало, вырвалось у Симеона.
Все четверо стали оглядываться, но прочие мушкетеры были заняты общей беседой, а те, что отмокали в соседней купальне, передавали по кругу бурдючок вина, полностью поглощенные этим занятием.
– Ты головкой не стукалась? – продолжал Симеон. – Столько всего произошло, я мог и не уследить… На слякоти не поскальзывалась?
– Поскальзывалась, – честно ответила Доротея. Эти слова сопроводил общий вздох облегчения, но девушка добавила: – Только не падала. На самом деле все очень интересно, потому что я не могла различить в вас эту светлую тень до того, как увидела ее в миледи. Хотя нет, не ее. Похожую, но не такую. Надо подумать…
– Доротея, у тебя и так неприятности – кардинал ведь считает, что ты можешь оказаться новым воплощением Лилиат, – сказал Анри. – Начнешь болтать, будто видишь ангелов в людях, тебя еще за Чалконте примут. А главное – не упоминай, будто с миледи Дейемс что-то неправильно!
– Зеркало у кого-нибудь есть? – спросила Доротея.
– Что?..
– Ты точно головкой не ударялась? – спросил Анри. – Если ты не заметила, мы все голышом тут сидим. Какие еще зеркала?
– Поблизости, я имею в виду, – уточнила Доротея. – Я хотела бы сама на себя искоса посмотреть.
– На себя? – спросила Агнес. – Симеон, ты должен ее голову осмотреть. Наверно, она все-таки падала. Погоди… тебя, может, ударили отверженцы или монстр?
– Нет!
– Дай посмотрю, – сказал Симеон, соскальзывая с бортика и вброд передвигаясь ближе.
Он даже взялся ощупывать ее голову, надавливая пальцами в определенных важных местах, но девушка вывернулась. Симеон ее отпустил – не за волосы же удерживать.
– Говорю вам, не падала я. И никто меня не бил! – возмутилась Доротея. – Я не знаю, что все это значит, но я вижу то, что вижу! Я должна посмотреть на себя в зеркало: возможно, это подскажет, почему мы четверо семьей себя чувствуем!
– А вон в тех мушкетерах ты что-нибудь видишь? – спросил Симеон.
Доротея высунулась из бассейна, прищурилась и стала смотреть на соседей. Четыре женщины и трое мужчин передавали друг дружке вино, отпивая по очереди.
– Нет, – сказала художница, снова погружаясь в теплую воду.
Трое друзей уставились на нее. Симеон хмурился в глубокой задумчивости, Анри просто переживал, Агнес жмурилась и поводила головой, пытаясь сама разглядеть что-нибудь необычное.
– У меня в сумке есть зеркальце для осмотра горла, – минуту спустя сказал Симеон. – Сейчас принесу.
Заливая водой пол, он выбрался из бассейна, и прошлепал туда, где лежали его вещи. Открыв докторскую сумку, он вынул маленькое овальное зеркало, приделанное на конце металлического стерженька. Подобные использовались для осмотра гортани.
– Что собираетесь делать, доктор? – окликнула мушкетерка, привлеченная движением мокрого здоровяка. Она сама была ростом почти с Симеона и достаточно мускулистая, хоть и не такая массивная. В этом плане Симеона превосходил лишь Сестуро.
– Хотите, вами займусь? – спросил Симеон.
– Нет, спасибо, – рассмеялась мушкетерка. Она выглядела весьма привлекательно: улыбчивая, глаза искрились весельем.
Симеон заодно вооружился пинцетом.
– Нужно вытащить осколочек камня, выбитого шальной пулей из мостовой, – сказал он невероятно серьезно. – Это не вы, часом, стреляли из окна Счетной палаты?
– Нет, нет, не я, – ответила мушкетерка и вновь улыбнулась молодому врачу. – Ту схватку я, увы, пропустила. Я имела честь поучаствовать лишь в долгом переходе по вонючей клоаке, распугивая тамошних мусорщиков… Но если я вдруг почувствую себя плохо, доктор, вы, надеюсь, придете на помощь и пощупаете мой… лоб?
Ее товарищи и друзья Симеона разразились смехом. Он тоже улыбнулся и неопределенно пожал плечами, дескать, почему бы и нет. И убрался в насиженную купальню, пытаясь не думать о нагой красоте мушкетерки. Странное дело, сказал он себе, у него совершенно не возникало плотских чувств ни к Агнес, ни к Доротее, хотя обе, каждая в своем роде, отнюдь не уступали той мушкетерке. Не влекло его и к Анри, хотя тот был красавчик, каких поискать. В целом Симеон предпочитал женщин, однако экспериментировал и с главами «Путей любви» Жаноссы – с четвертой по шестую.
Забравшись в воду, он устроился подле Доротеи, широкой спиной прикрыв ее от обитателей соседней купальни.
– Вот, – сказал он, передавая девушке зеркальце. – Смотри на здоровье, пока я притворяюсь, будто камешек у тебя из уха вытаскиваю. Пусть думают, что мы делом тут заняты…
– Да не смотрят они, – сказала Агнес. – Слушай, Симеон, тебя с победой можно поздравить! Я слышала, Демениль оказывает предпочтение кавалерам повыше себя, а таких не…
– Ага, я… мы… у нас есть дела поважнее, – торопливо проговорил Симеон.
– Вот именно, – сказал Анри. – Нам бы на плаху не угодить за… в случае чего найдут ведь за что. Я вот к чему: если Доротея в нас эту тень видит, вдруг еще кто-нибудь ее углядит? Кардинал, например? Или Рошфор?
– Я еще не слыхала ни о ком другом с подобным зрением, – тихо ответила Доротея. – Это… как присутствие иконы чувствовать. А я и про такое ни разу даже в книгах не читала.
– Что?.. – хором спросили Симеон, Анри и Агнес.
Симеон продолжил за всех:
– Но когда мы нашли ту отверженку, Глисту, ты сказала… что для ученых вроде тебя ощущать присутствие мощных икон – обычное дело!
– Ну, я полагала это вполне вероятным, – проговорила Доротея. – Позже я поразмыслила и решила, что нет. Хотя подозреваю – есть тот, кто, пожалуй, способен видеть так же, как я.
– Кто? – спросила Агнес.
– Миледи.
– Все равно не понимаю, – сказала Агнес. – Может, она альбийская шпионка? Особо магически одаренная? Но ведь не убийца же она… или как?
– Нет, нет, ни в коем случае, – поспешно заверил Анри, ибо Агнес, похоже, готова была взмыть из купальни, схватить шпагу и сапоги и тотчас нестись во дворец королевы – нагишом сквозь дождь, снег, град, студеные ветры, или что там вообще происходило снаружи. – Кардинал, Дартаньян и все остальные наверняка ее проверяли. И вообще, у нее имелась уйма возможностей, но она ничего так и не сделала!
– Кроме того, – добавил Симеон, – с какой бы стати ей убивать? Ну да, королеве есть что выяснить с Этелингом, чего стоит одна только история с письмами, которые продала Делайнс… но они как-никак кузены, да и не воевали мы с Альбой… сколько уже? Лет пятьдесят?
– Сорок шесть, – ответила Агнес. – Со времен войны Тресковой Башки.
– Я даже не знал, что…
– Она длилась всего неделю. Состоялась единственная битва, да и та кончилась неизвестно чем. Все началось, когда наше рыболовецкое судно было захвачено альбийской бригантиной…
– Я думал, бригантина – это доспех такой?
– Доспех пишется через «д», – презрительно фыркнула Агнес. – В общем, там был полный трюм рыбы и…
– Об этом мы с удовольствием послушаем позже, – дипломатично вмешался Анри. – Я думаю, вероятность, что миледи – убийца, подосланная к королеве альбийцами, мы можем смело отбросить. А вот шпионкой она вполне может оказаться. Но вот почему Доротея в ней усматривает такую же огненную тень, что и в нас? И что это за тень? Мне не нравится…
– Не такую же, – перебила Доротея. – В нас она… как бы бледнее. Трудно объяснить словами…
– А ты попробуй.
Доротея в задумчивости поджала губы.
– Ну… – начала она нерешительно. – Вам же знакомы ощущения людей в момент вызова ангелов? Или когда рядом кто-нибудь вызывает? Звуки арфы, веяние крыл, далекие громовые раскаты? Иногда холод или тепло?
– Да, – подтвердили остальные.
– А я при этом еще кое-что вижу, – сказала Доротея. – И так было всегда. Когда появляется ангел. От момента вызова… и пока его не отпустишь или не прогонишь. Для большинства ангелов это секунды, иногда минуты. Есть исключения, это когда ангела вызывают в предупредительных целях, для защиты и тому подобного… вроде твоего Рекваниэля, Анри.
– А они вправду похожи на свои образа? – любознательно спросил Симеон.
– Нет, – ответила Доротея. – Им не очень-то свойственна определенная форма, да и та мерцает, меняется… Хотя некий зрительный намек на крылья и нимбы присутствует почти всегда. Могу себе представить, как ранние иконотворцы пытались зафиксировать то, что улавливали… Вот поэтому всегда рисуют нимбы и крылья. Со временем оказалось, что некоторые изображения… скажем так, наиболее успешно притягивают суть ангела… Ими стали пользоваться вновь и вновь, пока не устоялась традиция.
– Значит, по-твоему, иконотворчество изначально основано на свойстве видеть ангелов? – спросил Симеон. – Хотя в наше время большинство иконотворцев такой способности не имеют? Просто перерисовывают созданное прежде них?
– Да, – сказала Доротея и нахмурилась. – По зрелом размышлении я понимаю, что никогда не заговаривала о видении ангелов потому, что никто об этом не говорил… даже читать про такое не доводилось. Но это же не значит, что другие люди их видеть не могут? Может, просто помалкивают, как я?
– Я обучался основам иконотворчества, – сказал Симеон. – И частенько младших ангелов вызываю… работа такая. Я их слышу и чувствую… но вот чтобы видеть… нет, никогда.
– И я то же самое, – сказал Анри. – А ведь мой отец раз в неделю призывает Хуараваэль. Никто в нашей семье ни разу не упоминал, что, мол, ангела видел. Все только слышат шорох ее крыльев, странный такой, словно у покалеченной птицы…
– Покалеченной птицы?..
– Ну, как будто она по кругу порхает, – уточнил Анри. – Ангел она, вообще-то, не сильный…
– Не надо нам про это дело болтать, – твердо проговорил Симеон.
– Но это же важно! – возразила Доротея. – Во всех нас присутствует некий ангел, это-то нас вместе и связывает! И тут, откуда ни возьмись, возникают эти Алмазные иконы и падают прямо нам в руки, и выясняется, что они принадлежали леди Дейемс, а у нее ангел… ангелы… внутри заключены. Должно же это все что-то означать?
– Я вот никакого ангела в себе что-то не чувствую, – с сомнением заявила Агнес. – Будь он там, он ведь как-то бы проявлялся? Помимо того, что ты вроде как что-то видишь, когда смотришь мимо меня?
– А как по-вашему, что сделает кардинал, если заподозрит, будто в нас ангелы? – спросил Анри.
Все посмотрели на него. Симеон, помедлив, чиркнул себя пальцем по горлу.
– Вот и я о том же, – продолжал Анри. И посмотрел на Доротею. – Так что лучше никому не рассказывай о том, что ты, как тебе кажется, видишь!
– Но мы должны выяснить, – сказала Доротея. – Кто он, этот ангел внутри нас?
– Должны? – спросила Агнес. – Как я уже говорила, если он вправду там… в чем я далеко не уверена… какая, собственно, разница? В смысле, пока никто не узнал.
– А я думаю, леди Дейемс в курсе, – сказала Доротея, глядя куда-то за пределы купальни. Ее глаза неожиданно сузились, и она с ошарашенным видом прикрыла рот ладонью. – Святые Небеса!..
– Что такое?
Неподалеку от них банный слуга-отверженец плескал воду на раскаленные камни в бронзовой бочке. Взгляд Доротеи был направлен чуть мимо него, веки почти сомкнуты.
– Вон тот отверженец… в нем тоже едва видимая тень ангела…
Всем показалось, будто молчание затянулось на несколько долгих минут, хотя в действительности миновало лишь несколько секунд, прежде чем Анри прошептал:
– Похоже, нам крышка…
– Еще чего! – немедля вскинулась Агнес.
– Погодите, – сказал Симеон. – Ты уверена, что в самом деле видишь ангелов, Доротея?
– Как бы эхо… частицы… – продолжая щуриться, рассеянно произнесла Доротея. Она рассматривала уже другого слугу. – У отверженцев… едва уловимо, будто огоньки вдалеке мерцают… В нас свет сильнее и чище, но все равно… такой… как бы далекий. А в леди Дейемс свет и тени прямо слоями, их множество…
– Но что у нас может быть общего с отверженцами? – недоуменно спросила Агнес. – Мы ни в чем им не подобны. Мы все и сами применяли ангельскую магию, и к нам она применялась. И ничего – и от зольнокровия не померли, и в монстров не превратились…
– Нет, мы, конечно, не отверженцы, – сказала Доротея. – Не понимаю я этого. И того, что мне сейчас видится, не понимаю. Вот бы с леди Дейемс поговорить…
– Нет! – воскликнули Симеон и Анри. Мгновением позже их поддержала Агнес.
– Но…
– Ни в коем случае, – сказал Симеон. – Она, может быть, шпионка альбийская… и вообще мы не знаем, чего хочет эта особа. Ясно только, что отныне она накоротке с королевой. Ты с ней поговоришь, она скажет королеве, а та выболтает кардиналу. Сама подумай, Доротея! Лишний повод им считать, что ты возрожденная Лилиат!
– А ты ведь не она, верно? – добавила Агнес. – Собственно, нам-то без разницы, но…
– Никакая я не Лилиат! Я просто понять хочу, что к чему! Должность у меня такая – разбираться и понимать! Я в Бельхолле учусь!
– Умрешь и уже нигде не будешь учиться, – вставил Анри.
– И мы все умрем, – сказал Симеон.
– Что ж нам, ничего не предпринимать? – спросила Доротея.
– Я уже подумываю насчет побега, – хмуро проговорил Анри. – Может, нам рвануть в Восемьдесят Шесть Держав? Или даже в Аль…
– Бежать не годится, – перебила Агнес. – Я мушкетер королевы, а мы от боя не бегаем. И долг свой не забываем. Да и вообще, что случилось-то, чтобы нам пускаться в бега? Если мы не будем болтать про то, что Доротея в людях ангелов видит, а миледи…
– Доротею завтра кардинал будет допрашивать, – тяжело проговорил Симеон. – Хотя нет, уже сегодня. Примерно через десять часов.
– Я и говорю – крышка нам, – сказал Анри.
– Не обязательно, – возразила Доротея.
– Ты о чем? – спросил Анри. – Я же рассказывал. Когда я к ней на допрос угодил, она ангела заставила у меня в голове покопаться!
– Всего-навсего херувима. В худшем случае – Престол, – сказала Доротея. – Она же старенькая. Она не рискнет вызвать ангела посильнее.
– Какая разница? – спросил Симеон. Он пристально наблюдал за Доротеей, а та избегала его взгляда.
– Ну… я… возможно, сумею сбить с толку или запутать младшего ангела, призванного вытянуть из меня правду, – проговорила Доротея. – Ангельская магия, она же вся про четкость и сосредоточение воли… Что?
– Тебе хватает набросков икон, ты можешь чувствовать могущественные образа, видишь ангелов, – перечислил Симеон. – Теперь вот выясняется, что ты еще и противостоять можешь ангельской магии…
– Так ты вправду вернувшаяся Лилиат? – осведомилась Агнес. – Так ведь?
– Нет! Нет! Не-е-е-ет! – в полный голос взвизгнула Доротея.
Все мушкетеры, сколько их находилось в обширном помещении, уставились на четверку. Кто-то высунулся из купален, некоторые потянулись к оружию.
– Смейтесь! – напряженно прошептал Анри. – Смейтесь, ну!..
И сам расхохотался, запрокинув голову. Симеон присоединился к нему, потом Агнес. В конце концов захихикала и Доротея. Мушкетеры кругом тоже стали смеяться, словно подслушав общую шутку. Вскочившие с плеском уселись, разговоры возобновились, как прежде.
– Да знаем мы, что ты не Лилиат, – сказал Анри. – По крайней мере, я тебе верю, когда ты от нее отрекаешься. А если ты уверена, что сумеешь отделаться от кардинальского ангела, тогда, может, мы не в такой уж беде.
Доротея посмотрела на Агнес и Симеона. По ее меркам это был очень свирепый взгляд.
– Я верю, что ты не Лилиат, – быстро сказал Симеон.
– А я так и не думала никогда, – соврала Агнес.
– Тогда хватит уже докапываться, будто я Лилиат, – сказала Доротея. – А я сделаю все, чтобы отвертеться от кардинала, не стану заговаривать с леди Дейемс и вообще постараюсь никак нас не выдать.
– Вот и хорошо, – отозвался Симеон. – Я думаю, нам сейчас лучше держаться тише воды ниже травы. Заниматься чем занимались. Глаза не мозолить, ни во что не встревать…
– Еще бы из города убраться, – добавил Анри. – Хоть ненадолго. Помните старую поговорку: «С глаз долой – из сердца вон»? Чего не вижу, того как бы и нет!
– Ну…
– Чушь какая, – сказала Агнес. – Мало ли чего я не вижу, но оно существует, и я это знаю. Вон, по крыше гремит, значит, там дождь, хотя мы его не видим!
– Да я про другое. Я к тому, что, если мы на глаза лезть не будем, кардинал и остальные про нас и забудут…
– А я бы не хотела, чтобы про меня все забыли, – возмутилась Агнес. – Как я тогда стану капитан-генералом мушкетеров королевы? Нет, так не пойдет!
– Ладно, проехали, – отмахнулся Анри. – Я просто к тому, что пока нам лучше не высовываться, целей будем. Как сказал Симеон – просто заниматься чем занимались. А раз так, мне бы обратно в Новый дворец…
– Что? – спросила Агнес. – Ты забыл, парень. Капитан попросила королеву разрешить всех вас разместить здесь!
– Ах да, – сказал Анри. – Точно, я забыл. Столько событий за один вечер…
– Теперь ты ночуешь здесь, в нашей казарме, – сказала Агнес. – Будем жить вчетвером в моей комнате. Деранг, Деламапен и Десускерну придется съехать… они взбесятся, но ничего, переживут. В конце концов, это приказ Дартаньян, имеющий целью обезопасить вас от подземельщиков и тому подобных злодеев! – Она с силой хлопнула Анри по голой спине, так, что он крякнул, и добавила: – Видишь, парень, ты уже почти мушкетер! Может, дальше никогда не продвинешься, но уже неплохо, а?

Лилиат в это время находилась в особняке Демазель. Лежа в королевской постели, она наблюдала за Биском – тот расхаживал туда-сюда у камина. Огонь пылал вовсю, разгоняя холод и сырость, оранжево-красное пламя бросало занятные тени по стенам и наполовину задернутым занавесям балдахина.
– Мы предупредили всех, кого удалось, но не менее полусотни моих лучших людей уже схвачено!
– Не переживай так, мой Биск, – сказала Лилиат, лениво поглаживая постель рядом с собой. И позволила покрывалу соскользнуть с ее плеча, открывая наготу. Однако Бискарэй, слишком расстроенный, чтобы обратить на это внимание, продолжал метаться, остановившись лишь при следующих словах Лилиат: – У меня есть план, как вырвать их из когтей кардинала. Если не всех, то большинство.
– В самом деле?
Кивнув, Лилиат поманила его согнутым пальцем. Биск помедлил, потом не спеша приблизился.
– Конечно есть, – сказала Лилиат. Дотянувшись, она привлекла Биска к себе, укладывая его рядом и ловкими пальцами распуская шнуровку его штанов. – Ты же убил человека, рассказавшего мусорщикам, что леди Дейемс и твоя Змея – одно и то же лицо? – спросила Лилиат, проводя пальчиком по щеке и губам Бискарэя; другая рука одновременно вытворяла кое-что еще более интересное. – Если они пронюхают самое тайное… что Змея – не просто Дейемс, а еще и Лилиат… Вот тогда, может быть, и впрямь все пропало.
– Он знал не все, – ахая и задыхаясь, пробормотал Биск. – Он лишь случайно… увидел тебя как Дейемс и в обличье Змеи… его убили… тело у нас…
– Я была крайне недовольна, – сказала Лилиат. – Там оказались мои четверо. Те самые, что мне так нужны. Кто-то из них мог погибнуть или серьезно пострадать…
– Я… я… я слышал, там был монстр…
– Был, – подтвердила Лилиат. В ее глазах полыхала ярость, хотя тело оставалось расслабленным и податливым. – Я потихоньку вызвала Сарпентиэля и направила течение зольнокровия. Чудовище не должно было возникнуть, но… я не могла в полной мере проявить волю. Там вокруг магов полным-полно. По счастью, мне удалось подсказать Дескарэй слабое место монстра, притом не выдав себя. Но я просто не должна была оказаться в той ситуации!
– Нет… не должна… это все я виноват! – с трудом выдавил Биск.
Лилиат расположилась сверху, полуприкрыв глаза, еще сверкающие гневом. Биск застонал и попытался выгнуться ей навстречу, но Лилиат прижала палец к его лбу.
– Лежи смирно, мой Бискарэй, – сказала она. И начала двигаться, очень медленно и умело. – Я же сказала тебе: я была до крайности недовольна. К счастью, подземельщики, похоже, нарвались на расправу: о них позаботятся слуги милашки-королевы…
– Она… она… ты ей полюбилась… она хочет тебя!
– Именно так, – промурлыкала Лилиат. – Хочет. И это вторая мысль, которую я вложила в ее очаровательную головку.
– А какая… о-о-ох… первая?
– Сам знаешь, – прошептала Лилиат, наклоняясь вплотную и касаясь губами его уха. Невероятно сильные руки плотно прижимали его к постели. – Сокровище в Истаре. Несметное сокровище. У самой границы… в двух шагах…
– Да!..
– Она хочет его. И получит, – прошептала Лилиат. – По крайней мере, так она думает. Но на самом деле она лишь поможет мне…
Примерно так, как ныне помогал Биск.

25

Как и было обещано, Рошфор явилась препроводить Доротею к кардиналу к одиннадцати часам следующего утра. Она не снизошла до того, чтобы войти в мушкетерскую казарму, предпочтя обождать у ворот, пока ходили за Доротеей. Та уже ждала наготове и немедленно вышла. При приближении Рошфор она сняла шапочку.
– А где карета? – спросила Доротея. – Или мы по реке поедем?
– Кардинал решила посетить Башню, – сказала Рошфор. Она выглядела усталой и злой, ее одежда состояла из тех же камзола и рубашки, что накануне. На рукавах виднелись кровавые пятна, частью затертые. – Ее высокопреосвященство ждет тебя там.
– Башня! – вздохнула Доротея. – Итак, я снова туда!
– Ненадолго, – ответила Рошфор. – А где твои неизменные спутники? Те трое?
– Мои земляки-басконцы? – спросила Доротея. – Агнес… то есть Дескарэй… она со своим отрядом за мусорщиками гоняется. Доктор МакНил в госпитале, исцеляет болящих, а Дюпаллидэн на побегушках у королевского архитектора. Только мне не позволено любимым делом заняться…
– Ты служишь ее высокопреосвященству, а стало быть, королеве и Сарансу, – сказала Рошфор, предлагая ей руку.
Чуть помедлив, Доротея взяла рослого капитана под руку, и они вместе двинулись прочь. Оглянувшись, Доротея перехватила соболезнующие взгляды мушкетеров, стоявших на страже у ворот. Они успели понять: она шла в Башню, чтобы предстать перед кардиналом. Возможно, они не рассчитывали вновь увидеть ее.
Рошфор удивила Доротею тем, что говорила по дороге лишь о всякой чепухе. День выдался не по сезону холодный, но ясный, и они обсуждали погоду. Небывало ранний град, выпавший вчера вечером… битва во дворцовом дворике упомянута не была. Зато Рошфор расспросила, хорошо ли кормят в мушкетерской казарме; дескать, давно ходили слухи, будто тамошняя кухня далеко превосходила поборническую. Еще она спросила, сподобилась ли Доротея посетить знаменитые бани.
– Это ты так меня успокаиваешь? – спросила Доротея, когда они обогнули казарму поборников и впереди показался вход в Башню.
Внутрь как раз заводили цепочку мусорщиков, закованных в кандалы и отчаянно воняющих клоакой. За ними присматривала дюжина поборников обоего пола. Одна была вооружена кнутом… которым и вытянула последнюю из арестанток, замешкавшуюся на ступеньках. Удар не заставил женщину двигаться быстрее. Напротив, она упала, да еще и съехала вниз. Стоя в полусотне шагов, Доротея расслышала гневный крик поборницы. Последовал новый удар, тоже ни к чему не приведший. Пришлось ретивой поборнице нагнуться, поднять арестантку и втащить ее на ступени.
– Потому что твои поборники никак спокойствия не навевают, – докончила Доротея.
– Это всего лишь отверженцы, – пожимая плечами, сказала Рошфор. – Мусорщики, Ночные Трудяги… ворье и еще хуже. С тобой никогда не поступали, как с ними. И не поступят.
– Я ничем не отличаюсь от той женщины, что упала, – сказала Доротея. – Мы одинаковые.
– Ты о чем? – спросила Рошфор. – Ты… ты как звездочка в небе… а эта баба – как мутное отражение в грязной луже. От них отказался собственный Архангел! Им следовало погибнуть в Истаре, как прочим.
– Или в монстров превратиться? – грустно спросила Доротея, снизу вверх глядя на Рошфор.
– Превращение в чудищ – это им наказание от прочих Архангелов, – с полной убежденностью проговорила Рошфор. – Отверженцы сами его себе накликали.
Доротея не ответила, предпочтя оставить свое несогласие при себе. Она уже слышала такое объяснение прежде. Люди часто повторяли, что отверженцы сами были виноваты в своих злосчастьях. Особенно когда дело касалось неуплаты за труд или тому подобных вещей.
Дальше шли без разговоров. Доротея хмуро помалкивала, Рошфор шагала с каменным лицом, лишь рубец казался бледнее обычного. Шагнув на первую ступеньку, капитан поборников наклонилась к Доротее и тихо сказала:
– Ее высокопреосвященство с утра пребывает в дурном расположении духа. Постарайся не раздражать ее…
– Почему?
– Почему? Потому что я не хочу, чтобы ты рассердила ее высокопреосвященство и тем беду себе нажила!
– Я не о том, – сказала Доротея. – Почему она в плохом настроении?
Рошфор молча преодолела несколько ступенек. Потом со вздохом ответила:
– Все дело в альбийке. Леди Дейемс. Королева уже без ума от нее. Она уже не хочет никого другого видеть на своем утреннем приеме, при пробуждении. В том числе и ее высокопреосвященство. Такого никогда прежде не случалось.
– Она в самом деле исключительно красива, – заметила Доротея. Девушка так внимательно наблюдала за Рошфор, что оступилась. Пришлось крепче ухватиться за сильную руку поборницы. – Разве ты не находишь?
– Да, она хороша, – согласилась Рошфор. – По-своему.
И пробормотала что-то еще, но Доротея не разобрала. Впереди стоял целый дозор поборников, куда больше, чем она видела прежде. При приближении капитана они вытягивались по стойке «смирно», один уже открывал калитку в огромной кованой двери.
– Что ты сказала?
– Что с тобой никакого сравнения, – сказала Рошфор, бережно отнимая руку, чтобы ответить на приветствия поборников. И пропустила Доротею вперед, в сумрак внутренних помещений Башни.
– Не надо, – шепнула Доротея. – Ты в тюрьму меня ведешь, на допрос… Я об этом позабыть не могу, а ты не должна.
И вот тут впервые за все время их знакомства Рошфор едва не споткнулась. Всегдашняя уверенность ей изменила.
– Я… мне так жаль, – выговорила она. – Я давала себе слово молчать… Но я хочу, чтобы ты знала: я все сделаю, чтобы тебя защитить.
«Почему лишь меня? – думала Доротея. – А отверженцы? А как же все остальные?»
Вслух, однако, она ничего не сказала. Рошфор же продолжала:
– Вот только… я немногое могу противопоставить воле кардинала.
– Ты хотя бы поспала со вчерашнего?
– Нет… совсем времени не нашлось. Впрочем, не важно… Идем, нельзя заставлять ее высокопреосвященство нас дожидаться. Говорю же, кардинал и так в скверном расположении духа…
Миновав стражницкую, они направились не к лестнице вверх, как того ждала Доротея. Напротив, один из поборников повел Рошфор и Доротею по ступенькам на спуск, и еще один пристроился позади. У студентки пересохло во рту, и она невольно сглотнула, делая первый шаг вниз. Впервые попав в Башню, она не испытывала страха, но ее тогдашнее спокойствие объяснялось по большей части неосведомленностью. Теперь Доротея знала гораздо больше. И, соответственно, находила основательные причины бояться.
Они спустились даже ниже скального основания Башни, когда передний поборник остановился на скудно освещенной площадке и постучал в дверь. Лестница уходила еще дальше вниз, но путь и так оказался проделан немалый. Мгновением позже дверь открыла очередная поборница. Она кивнула Рошфор:
– Это студентка Имзель?
Рошфор утвердительно наклонила голову и жестом предложила Доротее выступить вперед. Та подчинилась, силясь выровнять дыхание и сохранить хотя бы внешнее спокойствие.
– Я обязана обыскать вас, сьёр, – сказала поборница.
Ее руки быстро пробежали по голове Доротеи, ощупав волосы, а затем по всему телу, выискивая спрятанное оружие. Рошфор, отвернувшись, смотрела в стену.
– Иконы при себе есть?
– Ни одной, – ответила Доротея. Голос прозвучал хрипловато, но в целом гораздо увереннее, чем она ожидала.
Из-за спины поборницы, окончившей обыск, возник изысканно одетый мужчина – в очень богатой разновидности кардинальской ливреи, украшенной золотой цепью.
– Капитан Рошфор, ее высокопреосвященство желает, чтобы вы занялись отверженцами из числа Ночных Трудяг, только что доставленными сюда, – сказал этот человек. – Есть подозрение, что один из них может являться Ночным Королем.
Доротея оглянулась на Рошфор, но та смотрела мимо.
– Сомневаюсь в этом, Робард, – устало проговорила капитан. – Нас уже человек девять, если не десять пообещало вывести на Ночного Короля. Они просто рассчитывают на поблажки. Они дают описания, которые ни к кому не подходят. Думаю, мы так и не добрались ни до кого из их вышестоящих… Но, естественно, я исполню приказ.
И ее каблуки простучали дальше вниз по ступеням.
– Какая муха ее укусила? – пробормотала поборница, обращаясь к Робарду.
Вопрос не предназначался для ушей Доротеи, но тем не менее достиг их.
Робард, не отвечая, слегка поклонился Доротее:
– Пожалуйста, следуйте за мной, студентка Имзель.
Доротея прошла вслед за Первым секретарем кардинала в обширную комнату. На удивление просторный чертог скудно освещался всего лишь двумя стоячими канделябрами, расположенными без видимого порядка. В каждом – по дюжине свечей, установленных в кованых железных когтях. Комнате, вырубленной в скале, придавали более-менее обитаемый вид толстые ковры, в несколько слоев уложенные на полу, и шпалеры по стенам. Старинные занавеси пребывали по большей части в тени, но те, что Доротее удалось разглядеть, содержали сцены из саранской истории. У самой двери располагалось стилизованное изображение Великого потопа 1309 года: святая кардинал Эрхарн обращала вспять взвившуюся волну. Собственно, кардинал лишь противостояла волне, но в воздухе над святой витала Архангел Ашалаэль и, надув щеки, своим дыханием гнала воду назад. Эта сцена на некоторое время привлекла внимание Доротеи, ибо содержала не совсем обычное в прошлом представление об Ашалаэли. Когда-то Архангела изображали краснокожим мужчиной, здесь же грудь фигуры окутывало облачко, лицо выглядело отчетливо женским, а кожа отливала серебром. Тем не менее семичастные крыла за спиной никаких сомнений не оставляли.
– Подойди.
Приказ прозвучал властно, а тон внушал трепет. Доротея поспешно оторвала взгляд от шпалеры, всматриваясь в глубину комнаты. Место, откуда исходил голос, располагалось значительно дальше самого дальнего канделябра, но девушка разглядела длинный стол, фонарь под колпачком – и рослый силуэт кардинала. Дюплесси стояла у стола, облаченная в тяжелую мантию на меху, сплошь черную и оттого плохо различимую в полутьме – пятном выделялось только лицо, покрытое алым гримом.
Доротея приблизилась. Робард остался у двери, но по углам комнаты, за спиной кардинала, обнаружилось двое поборников. Оба выступили на несколько шагов вперед, держа руки на рукоятях мечей. Явно на случай, если посетитель окажется опасным.
Подойдя, Доротея остановилась и присела в низком поклоне. Почти таком же низком, как и перед королевой.
– Ваше высокопреосвященство, я студентка Доротея Имзель. Прибыла согласно вашему распоряжению…
Кардинал протянула руку и сняла с фонаря колпачок. Помимо меховой мантии, на ней были перчатки, а на голове вместо митры или герцогской шапочки – плотная шерстяная шапка. Казалось, ее донимал холод, хотя, по мнению Доротеи, в комнате было вполне тепло. Это само по себе удивляло, поскольку она не заметила ни очага, ни жаровни.
Свет озарил письменный стол кардинала. Не тот знаменитый, дворцовый, выложенный слоновой костью, – здешний стол был тяжеловесного старинного дерева, на одном углу виднелись зарубки от топора или меча. На краю стола находились шесть икон, расположенных в ряд, ликами к Доротее. Большей частью они оказались рисованные, позолоченные, из гипса по дереву или слоновой кости, но две сверкали гравированным металлом, а шестая была из стекла под эмалью. Доротее не требовалось приглядываться, чтобы определить: особо могущественных икон здесь не имелось.
– Расскажи мне, студентка Имзель, каких ангелов призывают эти иконы и чем они занимаются, – сказала кардинал.
Сама она отступила прочь из светового пятна, ее рука сделала движение… Доротея знала – кардинал коснулась иконы: девушка ощутила неясное присутствие ангела, а мгновением позже резко звякнули струны, пронесся неосязаемый вихрь из-под крыл. Она не подняла глаз, продолжая смотреть лишь на стол, хотя на краю зрения промелькнули те самые огнистые тени, означавшие для нее присутствие ангелов.
– Можно ли осмотреть поближе, ваше преосвященство? – спросила Доротея.
Горло у девушки окончательно пересохло. Ангел уже стучался в ее разум: это был Переастор. Доротея узнала его и очистила свои мысли, сконцентрировавшись лишь на иконах перед собой.
– Оргентиэль, – назвала она первое имя. – Серафим. Ведает ковкостью металлов, исключая золото и серебро.
Кардинал кивнула. Лишь ее лицо и глаза различались в потемках. Она пристально наблюдала за Доротеей, чуть склонив голову набок и, без сомнения, вслушиваясь в донесение Переастора.
– Бехераэль, – продолжала Доротея. – Серафим. Закрывает и запирает…
Перед третьей иконой она помедлила. Здесь изображались три переплетенных колеса со спицами, продолжавшимися за обод; венчал все это позолоченный нимб. Икона напоминала сразу несколько известных Доротее, но конкретно эту узнать не удавалось.
– Это Престол, – сказала Доротея. – Но какой именно, я не знаю.
Переастор оценил истинность утверждения, и кардинал вновь кивнула.
– Этот образ доставлен к нам из Истары, – сказала она. – Это Ксаниатиэль, ведающий копытными животными.
– Четвертую икону создала я сама, – ровным голосом продолжала Доротея. – Это Хорсинаэль, что делает жидкое твердым, а твердое – жидким. Пятая – Глоранаэль, она… вот тут я не уверена, но ее призывают, желая остановить ветшание, будь то неживое или живое. Некоторые из этого делают вывод, будто она ведает временем, но я не согласна…
– А шестой?
Доротея нагнулась, вглядываясь в стекло под эмалью. Работа являлась исключительной. Самой Доротее редко приходилось возиться с эмалями или стеклом, но перед ней, несомненно, находилось выдающееся и необычное произведение. Девушке потребовалось несколько секунд, чтобы определить – образ тоже казался знакомым. И даже не из-за ангела: лицо, как и во многих случаях, принадлежало пожилой женщине. Золотые глаза и губы, коричневая кожа, небесно-голубой нимб… Знакомым казался сам стиль изображения, пусть даже и на стекле.
– Этого ангела я не знаю, – сказала Доротея. – Но берусь утверждать, что образ создан Чалконте. Вот не знала, что он когда-либо работал по стеклу, да еще и эмалью…
– Где тебе доводилось видеть работы Чалконте?
– В Бельхолле, – сказала Доротея, вновь ощущая внимание правдоискателя Переастора. Внутри головы словно бы двигалась острая, холодная спица. Ангел стремился в самую глубину, понимая: здесь есть что поискать. – Кроме того, у моего друга, доктора МакНила, имеется наследная икона Рекваниэля: семейное предание гласит, будто ее тоже сделал Чалконте. Я ее изучила и вынесла мнение, что слухи оправданны. А еще я имела возможность рассмотреть Алмазные иконы, когда мы их только нашли.
– Других ты никогда не видела?
– Нет, ваше преосвященство, – ответила Доротея, болезненно вздрогнув под острием внимания Переастора.
– Видела ли ты когда-либо иконы, созданные Лилиат, называемой также Девой Элланды?
– Нет, – совершенно искренне ответила Доротея. – По крайней мере, не помню, чтобы я имела с ними дело.
– И ты не являешься новым воплощением Лилиат?
– Нет, – сказала Доротея, подавляя невольную вспышку гнева. Нелепый вопрос, да еще и повторяемый то и дело, выводил ее из себя.
– Что для тебя означает выражение «маг-убийца»?
– Ничего. В смысле, ничего определенного, – озадаченно ответила Доротея.
Переастор наконец-то покинул ее разум, ознаменовав свое отбытие звуками арфы, затихающими вдали. Кардинал чуть пошатнулась, взмахнула рукой, словно в поисках опоры… Ближний поборник немедленно поддержал ее.
– Итак, ты вполне честно и ответственно подходишь к своему дару иконотворца, – медленно и очень устало произнесла кардинал. – Хотя и это может не оградить тебя от впадения в ересь, как не оградило Чалконте.
Доротея ничего не ответила. Она так и стояла с опущенной головой, стараясь дышать медленно и спокойно, не показывая, как отчаянно колотится сердце. Присутствие кардинала воспринималось точно острое лезвие, остановленное и отведенное за миг перед тем, как снести ей голову с плеч.
– Капитан Рошфор замолвила за тебя словечко, – сказала кардинал. – Она хочет, чтобы ты присоединилась к моим поборникам.
– Что?.. – изумленно вырвалось у Доротеи.
– Ты – очень умелый и могущественный маг, – продолжала кардинал. – Безоговорочно подходящий для служения мне. И Ашалаэль.
– Я… я лишь студентка, – кое-как выговорила Доротея.
Мысли ее неслись кувырком. Кажется, ее поставили перед выбором. Если не служба кардиналу, то что? Казнь? Тюремное заключение?
– Иди сюда, дай мне руку, – сказала кардинал и стянула правую перчатку. – Вот, я протягиваю ее тебе. Если примешь ее – все подозрения в ереси будут рассеяны полностью и окончательно. Ты будешь творить иконы по своему желанию и разумению, состоя на моей службе.
Доротея проглотила готовые сорваться слова, судорожно обдумывая пристойный способ отклонить предложение. Стать поборницей? Исполнять малейший чих кардинала, даже если этот чих будет означать заключение людей в Башню… на допросы, возможно с пытками… даже на казнь?
– Я сердечно благодарю ваше высокопреосвященство… – выговорила она. – Это невероятная честь… только я не могу принять ее…
– Не можешь? – Кардинал отдернула руку. – Или не хочешь? Мы ведем каждодневную и ежечасную битву с врагами Саранса и Ашалаэли, нашему делу необходимы умелые маги вроде тебя. Хочешь увильнуть от исполнения долга?
– Но я правда всего лишь студентка, ваше высокопреосвященство, – сказала Доротея. – Я бы лучше всего послужила королеве и Сарансу, оставаясь в Бельхолле…
Она отважилась чуть поднять глаза, полагая, что встретит яростный взгляд кардинала. Однако старуха лишь качала головой. Дюплесси выглядела не рассерженной, скорее разочарованной – и очень, очень усталой. Поборник все так же поддерживал ее под левый локоть.
– Насколько все было бы проще, окажись ты возрожденной Лилиат, – проворчала кардинал. – Тут, знаешь ли, плаха наготове стоит… а я еще не встречала мага, способного вызывать ангелов после расставания с головой. Но ты – не Лилиат… подозреваю, я с самого начала это знала. В самом деле, как бы ей удалось вернуться в наш мир? Она давно умерла. А тебя видела королева, ты произвела хорошее впечатление… наша монархиня, право, слишком добросердечна… Вот бы мне выдворить из королевства всех отверженцев… в море их побросать, что ли? А еще это искушение сокровищем… Алмазные иконы…
Доротея замерла как только могла, одержимая новой боязнью. Кардинал бормотала себе под нос, уже почти бессвязно, словно забыв о присутствии девушки.
– Истара кишит чудовищами… цена вылазки, риск неудачи… но какой вклад в сокровищницу! Король – бездонная дыра в казначействе, и он всегда может сыграть на ее чувстве вины… даже малая толика золота оказалась бы полезной… и потом, эта альбийка, несомненно подосланная Этелингом…
Бормотание кардинала перешло в судорожный, всхлипывающий стон. Вторая поборница кинулась вперед, подхватив престарелую священницу под второй локоть. Ноги Дюплесси подогнулись, голова упала на грудь…
Доротея так и подпрыгнула, когда ее тронули за плечо. Шея чуть не хрустнула – так быстро она оглянулась. Но за спиной обнаружился всего лишь Робард. Он ничего не сказал, лишь поманил Доротею за собой. Потом схватил за руку и поспешно вывел из комнаты.
– Молчать обо всем, что увидела и услышала, – с нажимом прошипел он уже на площадке, когда страж-поборник плотно закрыл за ними дверь. – Ее высокопреосвященство не щадит себя. Она переутомилась, но силы к ней скоро вернутся. Никому ни полслова! Иначе я сам позабочусь, чтобы ты оказалась на плахе!
– Я понимаю, – ответила не на шутку потрясенная Доротея. – Мне… можно мне теперь вернуться в Бельхоллу?
– Нет! – отрезал Робард. – Останешься в Звездной Крепости, пока ее высокопреосвященство не прикажет иного. Без ее прямого приказа – никаких перемен!
– Тогда мне пойти обратно в казарму мушкетеров?
Робард помедлил, оглядываясь за закрытую дверь.
– Думаю, да, – неохотно ответил он наконец. И подозвал поборника: – Проводить студентку Имзель к выходу из Башни.
– Так точно, сьёр…
– И запомни, – повторил Робард. – Никому ни полслова!

– А я-то гадал, зачем магистра Хазурен так срочно вызвали в Башню, – тихо проговорил Симеон. Они с Доротеей стояли в углу аптекарского огорода при госпитале. Девушка только что рассказала ему, что с нею произошло. – Думаю, мы можем перевести дух. Правда, ненадолго…
– Она выздоровеет? – спросила Доротея.
– Не знаю, – ответил Симеон. – Возможно, она в самом деле перенапряглась, призывая ангела, и это наложилось на общее переутомление… в таком случае кардинал должна поправиться. Но нельзя исключать и апоплексического удара с мозговым кровотечением. Тогда все зависит от того, насколько быстро магистр Хазурен разберется, в чем дело, и примет необходимые меры. А также сочтет ли она оправданным вызов необходимых ангелов: цена-то немаленькая…
– Но это же кардинал! – сказала Доротея. – Наверно, магистр сделает все, что только возможно…
– А это месяцы, если не годы, откроенные от жизни самой Хазурен, – задумчиво проговорил Симеон. – Все зависит от вероятности успеха. Мы обычно начинаем с вызова младших ангелов, оцениваем, можно ли что-нибудь сделать, и затем уже прибегаем к помощи великих. Если шанс на выздоровление незначителен, Хазурен и вмешиваться не станет. Даже ради кардинала.
– Ну ладно. По крайней мере, я голову на плечах сохранила, – сказала Доротея. – Думается, и твою тоже.
– Спасибо, – серьезно отозвался Симеон. – У Анри небось камень с души упадет, он самый боязливый у нас. Вот Агнес, та определенно за себя не боялась, она же мушкетер и все такое…
Оба рассмеялись.
– Ты по-прежнему видишь во мне ангела? – очень тихо спросил Симеон.
Доротея прищурилась, скосила глаза:
– Да.
– А что это за ангел, можешь сказать?
– Нет, – ответила Доротея. – Форма недостаточно… определенная, что ли. И она принадлежит ангелу, которого я никогда раньше не видела, ни проявленным, ни на иконе. Хотя, если бы мне добраться в Бельхоллу… порыться в Марсью и Депремивале… может, еще заглянуть в Аларазона…
– В общем, лучше все сохранить в тайне, – предостерег Симеон.
– Да не собираюсь я ничего предпринимать, – возмутилась Доротея. – Я обещала!
– Любопытство иконотворца сгубило, – сказал Симеон. – Ну, мне к пациентам пора. Сегодня поступило множество мушкетеров и поборников. Раны, правда, легкие. Большей частью не от схваток с подземельщиками, а от падений в клоаках…
– Я видела, как их заводили в Башню, – сказала Доротея. – В смысле, отверженцев. Удалось хоть выяснить, с чего это подземные мусорщики набросились на нас во дворце?
Симеон некоторое время молчал. Смотрел он сперва на стену аптекарского огорода, потом – в синее небо наверху.
– Я вот думаю, не на нас они нападали, – сказал он наконец. – Сдается мне, их целью была леди Дейемс. Они ведь ждали, пока она поближе подойдет…
– Но почему?..
Симеон воздел широкую ладонь:
– Если помнишь, мы договаривались держаться тише воды ниже травы. Заниматься обычными делами. А тайны оставить тем, кто может справиться с последствиями выплывших истин…
– Меня не пускают назад в Бельхоллу, – сообщила Доротея. – И чем же мне заниматься?
– Вывеску в таверне дорисовать, – предложил Симеон. – Посмотреть, не подвернется ли еще сходной работы. Слушай, мне правда надо идти. Вечером в казарме увидимся!

Часть V. Путешествие в Истару

26

Доротея только слезла со стремянки и критически разглядывала доделанную вывеску таверны, когда подошли ее друзья. Анри с Симеоном оглядывались с определенной опаской – на дворе снова был вторник, то есть таверна пребывала в распоряжении гвардейцев короля. Впрочем, зеленых мундиров снаружи совсем не обнаружилось, а полдюжины сидевших внутри не обратили на новоприбывших никакого внимания.
– А там разве не шесть золотых чаш должно быть? – спросил Анри. – По числу грязных пятен, что мы видели прежде…
– Семь оказались лучше по композиции, – ответила Доротея.
– Но забегаловка называется «Шесть чаш»… – возразил Анри.
– Шесть, семь или сколько там на вывеске, а мне подавай одну, зато полную и в руке! – воскликнула Агнес, присаживаясь на грубо сколоченный стул у одной из больших бочек. Найдя взглядом одну из подавальщиц-отверженок, она махнула рукой. – Вина!
Отверженка кивнула и скрылась внутри. Но прежде, чем она успела вернуться с выпивкой, а Агнес – наконец смыть мерзкий вкус, задержавшийся во рту после целого дня лазанья по клоакам, знакомый гулкий голос заставил ее вскочить на ноги, а всех остальных – вздрогнуть.
– Не в свой черед пьешь, Дескарэй! Сегодня в таверне мушкетерам не место!
Сестуро, смеясь, стоял посреди улицы.
– Вас требуют, – сказал он затем. – Всех.
– Кто нас требует? – спросила Доротея.
– Королева, – ответил Сестуро. – А вы разве не слышали? Вы прикомандированы к экспедиции!
Четверо хором задали один и тот же вопрос:
– К какой такой экспедиции?..
Сестуро вздохнул.
– И что за молодежь нынче пошла? Старших не слушают, по тавернам шатаются против всяких установлений…
– Что за экспедиция?
– Экспедиция в Истару. А все из-за вас, конечно. Нашли, понимаешь, Алмазные иконы, из-за которых сразу все спятили… Так что сейчас нужно отправиться и забрать остальные иконы. Поездка, как мне сказали, будет простенькая. Прогуляетесь, значит, в Истару, в пограничные горы, подеретесь с парочкой монстров… ну там, с парой дюжин… сокровища в мешок – и домой. Пошли, говорю! Нам еще всех остальных собирать!
– Всех остальных? – спросила Агнес.
– Ну не вчетвером же вы отправляетесь, – хмыкнул Сестуро. – С вами поедут еще наши братья-мушкетеры, присмотрят, чтобы вы, часом, не заплутали… И сборная толпа всяких-разных, кто нам вечно под ноги попадается. Вроде тех пьянчужек внутри.
– Вы имеете в виду гвардейцев короля, кардинальских поборников и стражу? – бледно улыбаясь, спросил Симеон.
– А-а, так вот кто они, – с сомнением отозвался Сестуро. – Кто бы мог подумать… Да, и еще предвидятся пушки и всякое такое от наших друзей, Верных королевских артиллеристов. Некоторые, понимаешь, считают, что это сгодится отбиваться от монстров.
– Так экспедиция в Истару в самом деле намечается? – с горящими глазами осведомилась Агнес. – И мы поедем туда?
– Поедете. – Сестуро нахмурился. – Тогда как гораздо более достойные останутся дома…
– Вы имеете в виду…
– Королева пребывает в Лютейсе, и я обязан оставаться при ее величестве, – пояснил Сестуро. – А вот насчет вас, кажется, персональные указания поступили.
– И даже на стаканчик вина времени нет? – вздохнула Агнес.
Сестуро улыбнулся и, насвистывая, зашагал прочь. Четверо друзей переглянулись и отправились следом. Догонять пришлось рысцой – шаг у Сестуро был широченный.
– На самом деле королева вас пред светлы очи не требует, – сказал гигант-мушкетер, когда таверна скрылась из виду. – Это я так ввернул. Чтобы гвардейцы внутри от зависти лопнули.
– Как! – ахнула Агнес. – То есть все сказанное про экспедицию – это просто…
– Нет, все без шуток, так что можешь готовиться к приключениям. Просто поговорить с вами хочет не королева, а капитан. И не во дворце, а в нашей казарме.
– Капитан? – спросила Агнес. И, выпрямив спину и развернув плечи, набрала побольше воздуху в грудь. – Дартаньян?
– А то кто же, – самым обыденным тоном ответил Сестуро. – Да не бойтесь, живьем она вас не проглотит. Сперва легонько обжарит…
– Эта экспедиция… Полагаю, ее цель почерпнута из письма, которое мы обнаружили, и наброска карты из второго ларца леди Дейемс? – спросил Симеон.
– Не моего ума дело, – ответил Сестуро. – Капитана расспрашивайте.
– Но почему именно нас решили туда включить? – спросила Доротея.
– Это из-за того, что мы Алмазные иконы нашли, так ведь? – предположила Агнес.
Сестуро передернул плечами, отказываясь отвечать на какие-либо вопросы, и зашагал дальше.
Наступил вечер, люди завершали работу и выходили на улицу. Большинство прохожих были каменщиками, столярами, плотниками и тому подобными умелыми ремесленниками, но попадались и ватаги разнорабочих-отверженцев. Теперь их сопровождала городская стража, хотя раньше они перемещались запросто. Впрочем, всюду по-прежнему невозбранно шныряли дети отверженцев. Исполняли мелкие поручения, носили записки, что-то доставляли… обеспечивая себе пусть скудное, ненадежное, но пропитание.
Дартаньян ждала четверку друзей в своем кабинете на четвертом этаже казармы. Многоопытный Сестуро провел их центральной лестницей, минуя мушкетеров, ждущих распоряжений, мушкетеров, ожидающих вызова на доклад, мушкетеров, шатающихся просто так, без особого дела, мушкетеров, упражняющихся в удержании ступеньки против множества нападающих снизу, мушкетеров, бьющихся об заклад о том, удастся ли вон тому подростку пробиться сквозь толпу на площадке… в общем, внутри казармы, по обыкновению, царила шумная неразбериха, и всю ее они счастливо миновали.
По сравнению с остальными помещениями кабинет Дартаньян являл собой оазис спокойствия. Это была длинная и широкая комната с высокими окнами, выходившими на строительство Нового дворца. Здесь почти отсутствовала мебель, если не считать двенадцатифутового стола, подставки для нескольких шпаг и полудюжины кресел, большей частью отодвинутых к стенам. Стол стоял заваленный картами, бумагами, учетными книгами. Двое писарей (оба – старослужащие мушкетеры, на склоне лет трудившиеся больше перьями, чем шпагами) расположились у одного конца стола, сама Дартаньян стояла посередине, вникая в карты. Она повернулась навстречу вошедшему Сестуро – быстрая, с прямой осанкой, волосы переливались серебром в свете нескольких масляных ламп, подвешенных к потолку на коротких бронзовых цепях.
– А-а, ты привел их, Сестуро… Проходите, сьёры, располагайтесь; да, вон там, напротив меня. Нет-нет, обойдемся без приветствий, я знаю, кто вы такие, а вы знаете, кто я. Нам нужно многое обсудить, это важно, а времени в обрез.
Шляпы, уже покидавшие головы, вернулись на свои места. Четверка сгрудилась у стола, глядя на Дартаньян. Едва дождавшись, чтобы они заняли предписанные места, капитан продолжала:
– Ее величество решила отправить в Истару экспедиционную партию, чтобы забрать остальные девять Алмазных икон, равно как иные сокровища, которые могут найтись в храме Паллениэля Достославного. Этот храм основала Лилиат, известная как Дева Элланды. Он расположен всего в семи лигах от нашей границы, но Истара кишит чудовищами. Мы ничего не знаем о них – ни о том, много ли их там, ни их особенностей, ни подавно сильных и слабых сторон. Соответственно, вылазка будет военной, под двуединым командованием – моим и капитана Рошфор от кардинальских поборников. Участвуют два отряда мушкетеров, два – поборников, кроме того, идут два отряда от гвардии короля и подразделение легкой артиллерии от Верных королевских артиллеристов. Кроме того, ее величество распорядилась, чтобы отверженцы, пойманные за минувшие сутки и подозреваемые как Ночные Трудяги, отправились не на галеры, а с нами – в качестве носильщиков и чернорабочих. После чего, если это окажется возможным и они того пожелают, пусть остаются в Истаре, на своей исторической родине.
Дартаньян сделала паузу, давая время слушателям как следует переварить новости. Действительно, на их лицах читались потрясение, смятение, озабоченность.
– Как я уже сказала, экспедиция будет военной. Пригласим добровольцев из каждого подразделения и выберем подходящих. Однако ее величество особо распорядилась дать вам возможность участвовать – в первую очередь как награду за обнаружение трех Алмазных икон. От себя же добавлю: помимо возвращения фамильного наследия ее величества, часть богатств, вывезенных из Истары, будет распределена между участниками экспедиции.
– Вы говорите о возможности , капитан? – осторожно спросил Симеон. – Так для нас это не обязательно?
– Это возможность, – сказала Дартаньян. – Считай ее палкой о двух концах. Подозреваю, ее величество будет крайне разочарована, если ее великодушное предложение будет кем-то отвергнуто.
Симеон кивнул. Все обстояло именно так, как он и думал. Впутавшись в дела сильных мира сего, просто так не отделаешься.
– Я так понимаю, вы все присоединитесь к экспедиции?
Четверо кивнули. Анри – с энтузиазмом: в его воображении уже сверкали груды истарских двойных дельфинов и дорогих самоцветов. Доротея – медленно, задумчиво. Ее переполняло любопытство ко всему, касавшемуся Истары, чудовищ и Паллениэля; причиной послужило увиденное в отверженцах и в ее друзьях. Симеон кивнул неохотно: поездка для него означала расставание с госпиталем, где он так успешно учился. Он боялся монстров и предвидел худшее. Агнес же приняла все как должное. Мушкетерам было свойственно идти в бой – а она была мушкетеркой.
– Вот и хорошо, – сказала Дартаньян. – Теперь следующий вопрос. Поскольку экспедиция военная, я не позволю участвовать в ней тем, кто не на службе. К Дескарэй, конечно, это не относится, она уже состоит в мушкетерах. А вот сьёрам Дюпаллидэну, Имзель и МакНилу на время кампании придется вступить в одно из задействованных подразделений. Я уже переговорила с Францони и Сестуро, и они заверили меня, что мушкетеры не будут возражать против предоставления вам особого, временного статуса среди них. Хотя, если по какой-нибудь странной причине вам покажется угодно маршировать и, возможно, погибнуть среди поборников или с кем-то еще, я могу и это устроить…
Агнес встрепенулась и хотела что-то сказать – скорее всего, возмутиться, что кому-то будет позволено даже временно именоваться мушкетерами без прохождения испытаний вроде тех, что выпали ей самой, – но Сестуро наступил ей на ногу, так что вместо взволнованной речи Агнес пришлось давиться возгласом боли.
Остальные несколько мгновений непонимающе смотрели на Дартаньян, после чего Симеон первым ответил на предложение.
– Капитан, я понимаю, какая это… великая честь, – начал он неуверенно. – Которую вы намерены оказать нам… Но я лишь доктор и магистр. Не солдат, не фехтовальщик…
– Вот и будешь нашим доктором, – кивнула Дартаньян. – Забыла сказать: пока вы временно  носите мушкетерские накидки, я буду использовать каждого из вас там, где вы сможете принести наибольшую пользу. В каждом подразделении будет собственный врач, соответственно, ты станешь нашим. Что касается тебя, Дюпаллидэн, я уже знаю, что ты как рыба в воде среди цифр, денег и разных бумаг, поэтому будешь ценным помощником моим писарям и квартирмейстеру. Что до тебя, студентка Имзель, я рассчитываю на твою ученость. Проведи разыскания, выясни все, что возможно, про этот сокрытый храм Паллениэля Достославного. Копайся хоть в королевских архивах, хоть в библиотеках Бельхоллы, только разнюхай каждую мелочь! Особенно о природе монстров, с которыми мы можем столкнуться. Подчеркиваю – особенно! Мы слишком мало знаем о чудищах Истары, наши сведения ограничиваются теми, что появляются здесь из-за неоправданного применения магии к отверженцам…
– Мы, по крайней мере, знаем, что их можно убить! – храбро вставила Агнес.
– Ах, эта безрассудность юности… – воскликнула Дартаньян, впрочем без осуждения. – Верно, одного ты убила. Но известно ли тебе, что двух одинаковых монстров не существует? У каждого из них лишь ему присущая уязвимость, свое, особенное слабое место. С тем, во дворике, тебе повезло: ты всадила ему пулю в пятачок, где отсутствовала броня, но следующий может оказаться устроенным иначе, и от его горла пуля просто отскочит!
– Ух ты… я… я правда не знала, – проговорила Агнес. – Только там получилось не совсем везение. Кто-то шепнул мне, куда надо стрелять.
– Кто-то? – быстро переспросила Дартаньян. – Кто именно?
– Не могу знать, – ответила Агнес. – Я думала – Доротея, но оказалось, не она. Наверно, кто-то из придворных…
– Жаль, – сказала Дартаньян. – Значит, удачная догадка вышла. Так вот, если бы нашлась возможность обратиться к настоящему знатоку монстров, это существенно облегчило бы нашу задачу.
– Магистр Делазан… тот, что в больнице погиб… обладал большой коллекцией книг о чудовищах, – сказал Симеон. – Вскрытия… всякое такое… Я не предполагал, что разнообразие делает их такими опасными противниками в бою… Правда, книги магистра посвящались в основном чудищам, возникающим здесь из-за ангельской магии, а не исходным превращенцам Истары. Или их потомкам…
– Если у них потомство рождается, – заметила Дартаньян. – Жители приграничья время от времени видят чудовищ. Они утверждают, что молоди там нет. Превращенцы не спариваются и не стареют. Некоторых из них узнаю́т по внешности: это одни и те же индивиды, неподвластные времени… Я сама басконка, как вам, вероятно, известно. Из местечка Акк, что на самой границе. Я лично видела чудищ на горной тропе над нашей деревней. Одно мы прозвали Желтоголовым – у него на голове был султан из чего-то похожего на перья. Я замечала его и в детстве, и гораздо позже. Выглядит оно точно так же, без перемен.
– А леди Дейемс в экспедицию едет? – спросила Доротея.
– Нет, – сказала Дартаньян.
– Я вот к чему… Думается, вчера вечером она именно на такое предприятие и намекала.
– И повторила это сегодня, – молвила Дартаньян. Чуть помедлив, продолжала: – Леди Дейемс пребывает в обществе королевы с самого ритуала утреннего пробуждения. Это она предложила отправить отверженцев с нами вместо каторги и галер. Правда, о собственном участии миледи не заговаривала ни словом, скорее наоборот. Утверждала, что здоровье у нее слишком хрупкое и может необратимо пострадать в путешествии. – Дартаньян помолчала еще, а потом добавила ровным голосом, без видимого чувства: – К тому же, невзирая на то что леди Дейемс еще совершенный новичок при дворе, ее величество удостоила ее высочайших почестей и личной приязни и отнюдь не желала бы расставания, особенно ради поездки, чреватой всяческими опасностями… ибо экспедиция, несомненно, обещает быть именно таковой.
– А куда именно мы поедем? – спросил Анри. – Где это… Баранэ?
Дартаньян наградила его пристальным взором:
– Так ты действительно расшифровал письмо. Я подозревала…
Анри сглотнул, залился краской – и неразборчиво пискнул, когда Симеон наступил ему на ногу.
– Ну… мы… это самое… мы таки да, сьёр, – проговорил он в итоге. – Я лишь счел за лучшее… внимания не привлекать…
– Вполне понимаю, – отозвалась Дартаньян. – Есть ли еще что-то, о чем вы предпочли не упоминать? Все четверо?
Молодые люди переминались с ноги на ногу, украдкой переглядывались…
– Что ж. – Дартаньян нагнулась над картой, указывая пальцем. – Баранэ вот здесь, к югу от Монталлара. Тут один из второстепенных перевалов хребта. «Двурогий пик», о котором говорится в письме, вероятно, суть большая и малая вершины горы Кабиромеры, храм же расположен в седловине между ними. Ведет ли туда с перевала дорога или тропа, остается неясным. Все это потребуется аккуратно разведать, без сомнения под носом у монстров. Двигаться будем очень осторожно. Как пересечем границу – на каждую ночь станем устраивать укрепленный лагерь. Тут-то и пригодятся чернорабочие-отверженцы. Такие меры безопасности нас, конечно, будут сильно задерживать, но, как говорится, тише едешь… Спешка в данном случае может всех нас погубить.
– Сколько примерно продлится поездка? – спросил Симеон.
– Для начала дней десять положим на подготовку, – сказала Дартаньян. – Может, и больше. Будь в составе только мы, мушкетеры, управились бы вдвое быстрее. Но поскольку мы не одни… Например, мне известно, что городской страже не хватает повозок, лошадей и мулов. Нужно все это раздобыть. Закупить припасы… Когда же двинемся в путь, даже по землям Саранса придется натурально ползти. Так что до границы доберемся дней через двадцать… если приличная погода продержится. Еще самое меньшее день – взобраться на перевал. Еще день или около того – найти храм и добраться до него. Если там и вправду сокровища, день-два на погрузку и столько же на возвращение. Не забудем про погоду, про неизвестный характер местности, про чудищ, конечно… как и про то, насколько хорошо мы сами будем справляться. Я буду рассчитывать на вас, как на настоящих мушкетеров, то есть буду ждать от вас большего, чем от всех остальных. Поборники – неплохие бойцы, но слишком полагаются на свои иконы, на ангелов и их магию. Гвардейцы короля – в лучшем случае не трусы. Что до стражи… их название говорит само за себя. Эти сгодятся присматривать за отверженцами, но на что-то еще – вряд ли. Артиллеристы – надежные ребята и дело свое знают. Однако неизвестно, сумеем ли мы втащить на перевал даже их легкие фальконеты. Так что когда дойдет до схваток с превращенцами, победа будет зависеть от мушкетеров.
Никто ничего не ответил. Все вспоминали монстра в том дворике. Каково-то будет столкнуться сразу с несколькими подобными тварями?
– Дескарэй, ты проследишь, чтобы их снабдили всем необходимым… С завтрашнего дня вы приступите к своим обязанностям, сьёры. Чего я хочу от вас, вам известно. Теперь думайте, как соответствовать.
– Так мне можно в Бельхоллу? – спросила Доротея. – За пределы Звездной Крепости? Просто мне кардинал запретила…
– Насколько мне известно, ее высокопреосвященство нынче хворает. Не стоит ее беспокоить ради таких мелочей, – сказала Дартаньян. – Однако для верности капитану Рошфор будет сообщено, что у тебя разрешение выходить за ворота. Не думаю, чтобы кому-то из вас продолжала грозить опасность со стороны подземельщиков… если она вообще имелась, эта опасность. Тем не менее поодиночке из крепости не выходить, только с сопровождением. И всем шпаги носить!
Это последнее распоряжение явно означало «Свободны!». Сестуро еще и вытянул длинную руку, указывая на дверь. Четверо друзей цепочкой вышли наружу, в шум и гам. Им на смену тотчас шагнула лейтенант Декастри. Она приподняла бровь, проходя мимо.
– Итак, похоже, у нас прибавились три мушкетера! – потирая руки, воскликнул Сестуро. – В некотором роде…

– Рыба заглотила наживку. Крючок провалился прямо в жадное брюхо, – с удовлетворением сообщила Лилиат Бискарэю. Они стояли на небольшой платформе между двумя гребнями кровли особняка Демазель: отсюда Лилиат наблюдала за горними сферами. Как обычно, она вглядывалась в ту часть неба, которую традиция отводила ангелам Истары. И с радостью видела, что там не произошло изменений, способных выдать земные деяния, которые имели целью вернуть былое величие Паллениэлю. По крайней мере, звезда Архангела не проявилась неожиданным сиянием. Собственно, Лилиат и не ждала перемен, но… это было как осмотр ненадежного зуба. И не хочешь перемен, и боишься, и не посмотреть не можешь – а вдруг?
– Ты весь день провела с королевой, – сказал Биск. – Говорят, и спальню посещала…
– Да ты никак ревнуешь, мой Биск? – спросила Лилиат, проводя пальчиком по его щеке.
– Я знаю, у меня нет права на это, – сказал Биск. – Но… да, я ревную.
– Не надо, – сказала Лилиат. – Ты уедешь со мной в Истару, ты будешь со мной, а она – нет. Со временем Саранс и вовсе впадет в ничтожество, здесь больше не будет королевы. Управитель какой-нибудь, возможно, но не более… Может, ты эту должность захочешь? Править там, где тебя не считали за человека?
– Я хочу быть там, где будешь ты, – сказал Биск, притягивая ее к себе.
Они поцеловались. Лилиат запустила руки под его камзол, потом под рубашку.
– У тебя руки всегда такие теплые, – пробормотал Биск. – Твоя кожа источает жар… даже когда воздух совсем холодный…
– Я не во всем похожа на прочих смертных, – шепнула Лилиат.
Стук в чердачную дверь, что вела на маленькую платформу, заставил их отпрянуть друг от дружки. Теплая рука Лилиат вернулась в рукав, где скрывался браслет с тремя иконами.
– Кто там? – отозвался Бискарэй.
Его ладонь лежала на рукояти поясного кинжала. Он же распорядился, чтобы их не беспокоили!
– Это я, Севрен, – отозвалась привратница, чуть приоткрывая дверь. – Есть новости, Биск!
– Что за новости?
– Подкупленный тюремщик из «Бережка» говорит, что арестанты… наши люди то есть… отправятся не на галеры в Малассу. Им дорога в Истару! Туда экспедицию посылают!
– Я знаю, – сказал Биск и посмотрел на Лилиат. Та кивнула. – Мы тоже там будем.
– «Мы»? – спросила Севрен, высовываясь из-за двери. Глаза у нее округлились от изумления. – Никак вы тоже, миледи?
– Ну, хилая и болезненная миледи останется дома, – с улыбкой ответила Лилиат. – Увы, она вконец расхворается и не сможет посещать королеву, равно как и посетителей принимать. А я стану отверженкой. Обзаведусь шрамами или болячкой какой… и да – мы вместе возвратимся в Истару. Мы вернем Паллениэля. И все разрушенное обретет целость!

– Надо было сообщить Дартаньян, – сказала Агнес Доротее.
Они находились в казарме, в своей общей комнате, и делали вид, что готовятся ко сну. Доротея рисовала что-то маленькое на обрывке бумаги. Симеон делал выписки из «Теории развертывания полевого госпиталя и обеспечения оного лекарствами, иконами и расходными материалами» Дерауля. Анри стоял прислонившись к двери – страховал от нежелательного вторжения.
Агнес продолжала:
– Про то, что ты наблюдаешь в миледи! И в отверженцах!
– А также в нас? – спросил Симеон. – Нет, лучше не надо!
– Но это все равно не имеет значения, – с надеждой сказал Анри. – Я к тому, что Дейемс ведь не едет в экспедицию. К тому времени, когда мы вернемся… с сокровищем… авось многое переменится. Может, улетучится и то, что Доротея в нас видит?
– А я вот беспокоюсь о безопасности королевы, – заявила Агнес. – Если миледи не та, за кого себя выдает…
– Там кардинал начеку. И Францони с Сестуро, – заметил Анри.
– Давайте лучше сосредоточимся на том, что определенно нас ждет, – предложил Симеон, перекладывая книгу так, чтобы подвесная лампа лучше освещала ее. – Во время экспедиции. Я думаю, оно и к лучшему, что мы на время уберемся из города, подальше от кардинала и королевы.
– Если только монстры нас не сожрут, – добавил Анри.
– С учетом такой возможности, – согласился Симеон.
– Рошфор будет вторым командиром, – заметила Агнес. – И она-то нас не забудет. Ее уже переполняли подозрения, даже когда мы сами ничего подозрительного не замечали…
– А ничего и нет! – возразил Анри. – Мы просто знаем, что Доротее невесть что мерещится! За этим, может, ничего и не стоит. Галлюцинация, вот и все!
Доротея подняла взгляд от рисунка. Тот представлял собой абстрактное смешение широких, быстрых штрихов. Казалось – мазня, но если посмотреть чуть сбоку, среди хаоса возникали распахнутые ангельские крыла.
– У отверженцев определенно есть то же… послесвечение, налет, не знаю… как и в нас, – решительно проговорила она. – Причем доставшееся от того же самого ангела. А вот Дейемс – другая. Кажется мне, ее свечение происходит от множества  ангелов…
– Мы не отверженцы! – выпалил Анри. – Повторюсь, но скажу: мы все ангелов вызывали. И каждый ангельской магии подвергался. И все живы! Никто не помер и в чудище не перекинулся!
– Знаю, – вздохнула Доротея. Прищурилась и посмотрела чуть мимо Анри. – Я уверена, что ангел у нас один… только послесвечение разное. В нас – это яркое пламя. В них – туманная мешанина, хотя и движется подобно огню… не могу точнее описать. Я знаю, что Дейемс спрашивать не стоит, но, может, ректор Бельхоллы мне…
– Нет!
Доротея обвела взглядом друзей, высказавшихся в один голос.
– Да я, вообще-то, и не собиралась, – сказала она, со вздохом откладывая угольную палочку и бумажку. – Мне бы просто хотелось…
– Надо поспать, – сказала Агнес. – Завтра всех ждет безумный день. Правда безумный!
Привстав, она подняла стекло фонаря и вытянула губы, собираясь задуть огонек.
– Я бы еще почитал, – не поднимая головы, сказал Симеон.
– Вот именно. Кто тебя главной назначил? – спросил Анри. Он и сам устал, но не желал этого признавать.
– Я тут единственный настоящий  мушкетер, – ответила Агнес. То, что ее авторитет подвергся сомнению, удивило ее. – Кому быть главным, если не мне?
Сказав так, она задула фонарь. Последовали негромкие жалобы и звучный хлопок книги, досадливо захлопнутой Симеоном. Анри, пробираясь к своей постели, запнулся о шпагу в ножнах и чуть не упал.

27

Надев мушкетерские накидки и шляпы и будучи вынуждены постоянно носить шпаги, Симеон, Анри и Доротея тем не менее не превратились в солдат. Их не посылали в дозоры, продолжавшие ловить мятежных мусорщиков в городских подземельях. Они не оттачивали свое фехтовальное мастерство, подобно Агнес; та каждодневно практиковалась с Францони и с Граппе – эта последняя обладала особенными познаниями во всем, что касалось спонтанных схваток и разных нешаблонных приемов. Как сказала Дартаньян, «временных мушкетеров» использовали на работах, где дарования и опыт каждого могли принести экспедиции наибольшую пользу.
Так, Симеон вновь оказался в госпитале. Только теперь он очень мало занимался пациентами или помогал магистру Хазурен. Гораздо чаще его можно было видеть в подсобных помещениях лечебницы, где трудились фармацевты, изготовители бинтов и писцы. Здесь Симеон пытался со всей возможной точностью определить, сколько лекарств, инструментов, расходных материалов и всякой необходимой всячины можно уложить в два конных фургона. Или во вьюки шести мулов. Этот груз будет общим достоянием медиков, принадлежавших к разным подразделениям.
На четвертый день после объявления об экспедиции, когда первоначальное возбуждение сменилось скучноватой рутиной подготовки, ушей Симеона достиг некий слух. Этот слух понудил его оставить запасники аптеки, где он присматривал за укладкой бутылочек каламиновой мази в ящики, выложенные соломой, и отправиться на поиски магистра Хазурен. Свою начальницу Симеон застал за осмотром раненой гвардейки короля. Несчастная жестоко пострадала при выстреле мушкета, чье дуло оказалось забито землей. Сама виновата: нечего было, напившись, опираться на заряженное оружие, как на костыль.
– Кисть руки придется отнять, – сообщила Хазурен Симеону.
Она уже воззвала к Сарпентиэлю, погрузив гвардейку в глубочайший сон.
– Но разве Гветиниэль не…
– Возможно, – прервала его Хазурен. – Но в этом месяце я ее уже вызывала, и для меня это предел. Ты же знаешь, как я работаю, Симеон. Я непременно подсчитываю, каким образом исцеление скажется на моей собственной жизни. Я своим жизненным сроком не разбрасываюсь. Эта женщина вполне переживет ампутацию. Никогда не призывай ангела, если можно обойтись… чтобы потом жалеть не пришлось.
Симеон кивнул. Гветиниэль, способная срастить кости и плоть, принадлежала к числу Добродетелей. Согласно подсчетам Хазурен, ее вызов стоил магу двух месяцев жизни.
– Мне понадобятся пилы номер два и три, а также мои тюрингенские ножи, – сказала Хазурен одному из помощников. – Велите Дезерен все приготовить. Пусть использует для очищения мою икону Шарисилца… Чем я могу помочь тебе, Симеон? Полагаю, ты пришел стащить еще что-то из моего важнейшего оборудования для этой вашей экспедиции?
– Нет, магистр, – сказал Симеон. – Разве что позже. Просто я кое-что услышал… спросить вас хочу.
– Спрашивай, – позволила Хазурен. Сев на койку в ногах раненой гвардейки, она стала тереть глаза. – Устала я что-то… Вот думаю, вдруг ты бы захотел оперировать эту руку вместо меня… или как?
– Если позволите, магистр! Я всегда с радостью! – ответил Симеон, польщенный доверием и ответственностью. Он даже на несколько минут забыл вопрос, с которым пришел.
Они с Хазурен рассматривали жутко изувеченную конечность, обсуждая технические подробности ампутации и каких серафимов с херувимами следовало вызвать на помощь. Лишь когда помощник вернулся с коробкой костных пил и привел Дезерен, бывшую сокурсницу Симеона, а магистр Хазурен собралась откланяться и оставить его оперировать, молодой врач вспомнил о своем деле.
– Погодите, сьёр! Я же хотел спросить… Говорят, вас вызывали к той знатной альбийке, леди Дейемс?
Хазурен провела по лбу ладонью.
– А… ну да, – ответила она рассеянно. – Ее величество беспокоилась, отчего это леди Дейемс не посещает двора. Оказалось, это всего лишь приступ речной лихорадки. Альбийцы ей нередко подвержены, вот и леди Дейемс не исключение. Ничего серьезного, однако болезнь коренится в легких. Обычно прописывают отдых и покой, больного избегают перемещать, разве что в случае абсолютной необходимости, но и то непременно с ангельским вмешательством. Дейемс выражала непоколебимую уверенность в скором выздоровлении. Думаю, так и произойдет, хотя и не так быстро, как она надеется. Следует говорить о нескольких неделях, а не о нескольких днях.
– А какие у Дейемс были симптомы, магистр? – спросил Симеон.
Ему хотелось разузнать о странных внутренних огнях, что видела Доротея, но он не отваживался. Судя по всему, Хазурен, как и сам Симеон, видеть их не могла, однако почем знать? Вдруг найдутся еще какие-то признаки особости, «неправильности» миледи?
– Да просто обычная лихорадка. Крайняя вялость, а тело на ощупь очень горячее, – зевнула Хазурен. – Самые типичные проявления заболевания. Я пойду отдыхать, Симеон.
– Спасибо, магистр, – выходя из комнаты проводить старшего доктора, поблагодарил Симеон. Улучив момент, он нагнулся к Хазурен и, понизив голос, спросил на ухо: – А как ее высокопреосвященство кардинал? Надеюсь, должным образом поправляется?
Хазурен озадаченно посмотрела на него.
– Что-то ты больно пристально интересуешься здоровьем высокопоставленных особ, – сказала она. – Сперва спрашиваешь о новой фаворитке королевы… будто я не знаю, кто такая Дейемс, слухи быстро распространяются… а теперь еще и про саму Дюплесси. С чего бы это?
– Ну… просто из любопытства, – заикаясь, выговорил Симеон. – Если хотите, из вполне корыстного любопытства. Вся наша экспедиция была затеяна, пока ее высокопреосвященство плохо себя чувствовала и отсутствовала при дворе. Вот я и подумал, вдруг она выздоровеет и решит, что все это предприятие – не самая хорошая идея…
– Ясно, – сказала Хазурен. Немного помедлила и очень тихо ответила: – Телесный возраст ее высокопреосвященства намного превышает число прожитых лет, ибо она никогда не щадила себя, призывая ангелов на службу Сарансу. Она непременно поправится, но выздоровление будет долгим. Гораздо дольше, чем у леди Дейемс. Той помогает юность, и к тому же она не маг. Думаю, альбийская фаворитка окажется при королеве намного раньше, чем кардинал. Я ответила на твой вопрос?
– Да, магистр, – сказал Симеон. – Экспедицию не отменят.
– Желаю удачи, – молвила Хазурен и ушла.
Симеон понял: она имела в виду вовсе не предстоявшую ампутацию…

Доротея воспользовалась разрешением вернуться в Бельхоллу и с большим рвением приступила к предписанным разысканиям. Ей назначили в сопровождающие очень молчаливого, сдержанного мушкетера по имени Юро́. Доротея весьма ценила его общество – ненавязчивое, практически незаметное. В Бельхоллу и назад она путешествовала в лодке.
Первоочередной задачей был поиск карт истарского приграничья. С этим дело двигалось достаточно успешно, хотя в расположении географических элементов обнаружилось множество противоречий. К тому же карты оказались не из тех, что составляются совместными усилиями парящих ангелов и умудренных картографов. Впрочем, такие карты оставались очень ценными и весьма редкими, о какой бы части мира ни шла речь.
Спустя несколько дней, когда Доротея более-менее разобралась с картами и перешла к поиску полезных упоминаний о монстрах, Лилиат, Паллениэле и Погибели Истары, ей не удалось найти бо́льшую часть запрошенных томов. Хотя все они числились в наличии согласно бездонным книжным каталогам, прикованным к столам Верхнего читального зала главной библиотеки Бельхоллы. Этот зал в просторечии звался «Лепестком» из-за цветочных мотивов, повсеместно повторявшихся на его дубовых панелях.
Пропавшие книги имели сходные названия. Например, «Бегство из Истары и падение Паллениэля» Виллески, «Исследование пяти чудищ, выловленных в реке Агрос», «Письма участницы басконского марша к ее истарской подруге во дни зольнокровного поветрия». Все эти работы благополучно числились в списках, но на полках отсутствовали. Сперва Доротея сочла, что причина такого явления самая обычная – кто-то просто забыл вернуть книги на место. Она посоветовалась с младшими библиотекарями, но те лишь недоумевали. Тогда они перевернули гигантские груды книг, чуть ли не десятилетиями ждавших сортировки и размещения… И наконец стало ясно, что книги, дневники и архивные документы, интересовавшие Доротею, попросту отсутствовали в библиотеках Бельхоллы.
Ясность внесла одна из старших работниц библиотеки.
– Конфисковано по приказу кардинала Дюморон, – сказала она, присмотревшись к каталожной карточке в руках Доротеи. – Видишь здесь вот этот значок?
Доротея наклонилась вплотную. Карточки заполнялись веками, над ними потрудилось множество рук. Кляксы, вычеркивания, помарки, пометки… поди разберись, что имело значение, а что не имело. Впрочем, над третьей буквой в названии виднелось пятнышко, чье происхождение могло быть неслучайным.
– Зеленые чернила, – сказала библиотекарь.
Доротея напрягла зрение. В читальном зале, как и в королевской теплице, кровля состояла из панелей ясного ангельского стекла, вот только день выдался не особенно солнечный.
– Вроде да, – сказала художница. Зеленый цвет имел очень темный оттенок, трудно отличимый от фиолетово-черных чернил из дубовых галлов, обычно используемых в библиографических томах.
– Зеленая точка, – фыркнула библиотекарь, – означает, что книгу изъяли по приказу кардинала Дюморон. То бишь… дай подумать… лет восемьдесят назад.
– Изъяли? Куда? – спросила Доротея.
Женщина пожала плечами:
– Об этом спрашивай поборников. Только, думаю, вряд ли ты к ним обратишься, ты же из мушкетеров.
– Я на самом деле не мушкетер, – возразила Доротея, с неудовольствием созерцая свою накидку. Хорошо хоть шпага осталась у Юро, возле передней двери. – Только временно… ради экспедиции. Я студентка, учусь здесь.
– О-о, так ты в экспедицию отправляешься! – воскликнула библиотекарь. – Ты там поглядывай насчет книг, хорошо? Говорят, у истарского короля имелся экземпляр «Таинственных пьес» Маллегре. Последний в мире! Вот бы ты его разыскала!
– Увижу, не пропущу, – пообещала Доротея. Мысль о книгах, давно считавшихся утраченными, но, возможно, хранившихся в тайном храме Лилиат, действительно согрела душу. – Знаете, я как-то и не думала, что там книги могут найтись. Все только и говорят, что об Алмазных иконах да золоте…
– Тьфу! Людям только подавай блестящую мишуру. Что за ерунда, если речь идет о знании ! Очень, очень тебя прошу – если встретишь что-то интересное, обязательно привези!
– Сделаю все, что смогу, – сказала Доротея. – А прямо сейчас все же постараюсь узнать, куда подевались книги, изъятые отсюда. Спрошу-ка я у Рошфор: кому знать, как не ей…
– Капитана Рошфор? – пробормотала библиотекарь. Кашлянула и чуть отодвинулась. – Ну… что ж, удачи… Только, пожалуйста, моего имени не называй!
– А я его и не…
Но работница библиотеки уже исчезла за полками.

Что касается Анри – в роли писаря-мушкетера ему нравилось куда больше, чем на побегушках у королевского архитектора. Вместо того чтобы целыми днями носиться по всей Звездной Крепости и по тоннелям в ее глубине, понуждая лодырей исполнять порученные дела, он работал с реальными записями и цифрами, имевшими вменяемый смысл.
А еще его ценили за усердие и талант.
Он уже вскрыл одну схему хитроумного злоупотребления. Мушкетерский пивовар продавал на сторону каждую десятую бочку. Пиво уходило в гостиницу «Башня ангела», часто посещаемую мушкетерами – вероятно, ради столь хорошо знакомого вкуса тамошнего пенного. Анри и сам удивился этому сходству. Произвел вычисления – и выявил несоответствие между производством напитка и его потреблением в казармах. После чего без труда заручился поддержкой Декастри, и бочки оказались негласно помечены. На следующий же день пивной афере пришел конец.
Еще Декастри попросила Анри обсудить с артиллерийским лейтенантом Дерамий количество пороха, пуль и готовых патронов, которые могут понадобиться мушкетерам в экспедиции. Все это следовало безопасно перевозить, а когда потребуется – выдавать в определенном порядке, и порядок тоже требовал разработки.
Анри питал давний интерес ко всему, что касалось взрывов и орудийной стрельбы. Теперь он носил мушкетерскую форму и готовился ехать в экспедицию. Лейтенант Дерамий и ее товарищи-артиллеристы охотно вовлекли Анри в свои учебные занятия – и в целом приняли почти как своего.
Особенно влекли Анри шесть фальконетов, которые предстояло взять в экспедицию. Эти легкие пушки представляли собой изящные бронзовые трубы длиной примерно в рост Анри и толщиной в его руку. Стреляли они ядрышками раза в два крупнее мушкетной пули и били опять-таки вдвое дальше любого мушкета. Фальконеты устанавливались на двуконные повозки. Канонир с одним-двумя помощниками легко заряжал орудие и стрелял из него.
– Современная артиллерия! – с восторгом объяснял Анри друзьям. – Вот ответ на угрозу, что несут монстры! Никакой панцирь или меховая шуба не устоит против пушечного ядра!
А еще артиллеристы делали гранаты вроде той, что Францони собиралась применить во дворце при битве с монстром. Это были чугунные шары, набитые порохом, со спичкой медленного горения в качестве фитиля. Каждому мушкетеру надлежало нести две или три. Учебные взрывы производили на особо выделенном поле далеко за пределами Лютейса. Практика показала, что гранаты – весьма действенное оружие. Правда, опасное не только для врагов, но и для своих.
На самом деле среди мушкетеров имело место некоторое недовольство. Три места в экспедиции – целых три места, которые каждый хотел бы занять! – оказались выделены Симеону, Анри и Доротее. Однако даже рьяные ворчуны, припертые к стенке, вынуждены были признать: ребята честно заслужили свою привилегию. Сперва находкой ларца Глисты, затем победой над монстром в королевском дворике. К тому же все трое ежедневно доказывали свою полезность. Так что ворчание постепенно улеглось, во всяком случае, вслух больше никто не возмущался.
Однажды Анри возвращался с очередной вылазки с артиллеристами за город, когда на боковой улочке ему попались на глаза мушкетеры. Они вели вереницу свежепойманных подземельщиков. Те шли с руками, связанными позади, стреноженные сыромятными ремнями. Агнес, бывшая в числе конвоиров, шла в арьергарде. Она представляла собой довольно жалкое зрелище – всю ее форму по пояс покрывала грязь… и хорошо еще, если просто грязь.
Анри, ехавший верхом, соскользнул с седла и, попрощавшись с артиллеристами, поспешил сквозь толпу. Прохожие замечали его накидку и шляпу и поспешно убирались с дороги, обходя Анри столь же почтительно-опасливо, как и других мушкетеров с пленными отверженцами. В городе сохранялась весьма неспокойная обстановка, то и дело происходили рукопашные стычки – кто-то нападал на отверженцев, кто-то их защищал… и все побаивались солдат.
– Эй, Агнес! – приблизившись, окликнул Анри.
Агнес крутанулась, хватаясь за шпагу.
– Судя по запаху пороховой гари, – сказала она, – ты опять отлынивал от работы, чтобы из пушек палить…
– Я к твоему запаху лучше придираться не стану, – морща нос, доброжелательно ответил Анри и пристроился в ногу с Агнес, шедшей за арестантами. – Должен же я был проверить, тем ли порохом мы заряжаем мушкеты, который в фальконеты идет?
– Ну и как?
– Порох другой, но может и должен быть одинаковым, – сказал Анри. – Артиллеристы согласны, осталось убедить капитана. А вы где этих бедолаг поймали?
– Под садом Ашалаэли, – сказала Агнес. – Там в скале образовались естественные пещеры, в них и пряталась эта компания. Подземелья наполовину затоплены рекой, поэтому, думаю, туда до сих пор никто не заглядывал. Пока один из священников не заметил, как они туда-сюда ночами снуют…
– Драться пришлось?
Агнес покачала головой:
– Да кого здесь бить! Посмотри на них – я даже не уверена, что они настоящие подземельщики, какое там Ночные Трудяги. Совсем не бойцы, не в пример тем, кого мы раньше ловили. Калеки да малолетки. Двое вообще слепцы! И оружия ни у кого не было…
Некоторое время молодые люди шли молча. Анри видел: Агнес отнюдь не по сердцу нынешнее задание, превратившее мушкетеров в обыкновенных тюремщиков. Что за радость пугать отчаявшихся и несчастных отверженцев, тащившихся с опущенными головами, то и дело спотыкавшихся в ножных путах…
– Мы ведем их в «Бережок», там их заклеймят, – помолчав, сказала Агнес. – Поставят каждому на левую руку «О» – «отверженец». Такова метка для участия в экспедиции, а вернуться в город они никогда больше не смогут.
– Зато смогут начать в Истаре новую жизнь, – предположил Анри.
Агнес с презрением покосилась на него: ну что за наивность!
– Там все монстрами кишит, – сказала она. – Когда все началось, кто мог бежать, тот сбежал, а кто не смог – погиб. С тех пор никто туда не вернулся… по крайней мере, не вышел обратно и не рассказал, как там сейчас. По-твоему, эти доходяги способны биться с чудищем вроде того, что я застрелила?
– Я не думаю, что мы их просто там бросим, – неуверенно проговорил Анри.
– А планируется именно это, – коротко ответила Агнес. – В пути мы их используем как рабочую силу… и по пути обратно, наверно… а у границы прогоним назад в Истару и оставим на произвол судьбы.
– Может статься, такой станет и наша судьба, – задумчиво проговорил Анри.
– Отнюдь, – сказала Агнес гораздо убежденней, чем получалось у Анри. – Мы-то можем сражаться!
– Я не верю, чтобы капитан Дартаньян вот так их бросила, особенно если монстры на плечах будут висеть…
– Решение будет принимать не единолично наш капитан. Они с Рошфор совместно командуют. А помнишь, что Доротея говорила про кардинала? Ее высокопреосвященство рада была бы всех отверженцев в море утопить! Не только опасных подземельщиков и Ночных Трудяг – всех! А Рошфор – правая рука кардинала…
– Кардинал не вполне отвечала за свои слова, – возразил Анри. – Доротея говорила, она всякую чушь бормотала и чуть с ног не валилась…
– Вообще-то, очень многие так считают. – Агнес посмотрела на плетущихся арестантов. – Признаться, я не очень задумывалась, пока мы не начали собирать вот этих…
– Что ж, они сами накликали, – заявил Анри. – Либо их предки.
– В самом деле? – спросила Агнес. – Доротея, например, так не считает. А помнишь, как королева сказала – никто не в ответе за свихнувшегося предка?
– Ну, не знаю, – сказал Анри, чувствуя себя весьма неуютно. – Оно… просто вот так оно и есть. Мы тут все равно ничего поделать не можем. Кроме того… – Он огляделся по сторонам и ближе придвинулся к Агнес. – Кроме того, незачем нам впутываться в дела отверженцев. Знаешь, просто на случай, если то, что видит в них Доротея, имеет какое-то отношение к нам. Симеон верно говорит: не высовываться, делать что велят…
Агнес что-то буркнула, но не в знак согласия. Ускорив шаг, она поравнялась с последним из отверженцев. Анри вынужден был поспевать вприпрыжку. Больше они не разговаривали до самого «Бережка», просто вошли вместе с отверженцами и другими мушкетерами в широко распахнутые ворота, а после – в длинный тоннель, что вел внутрь.

28

Рошфор отсутствовала в кардинальском дворце. Во всяком случае, привратники не пожелали сказать мушкетеру, что их капитан пребывала внутри. Доротея обратилась в казарму поборников, расположенную в Звездной Крепости, но и там ее приняли столь же неприветливо, а главное, ничего не сказали. И это невзирая на многократно повторенные заверения высокого начальства, что на время экспедиции вся ревность между подразделениями должна быть забыта!
Итак, остается лишь Башня, подумала Доротея. Юро хотел идти с ней туда, но Доротея его отговорила. В конце концов, ему было приказано сопровождать ее только за пределами крепости. Он неохотно забрал ее шпагу и ушел в мушкетерскую казарму, Доротея же отправилась к Башне. Шла она, замысловато петляя, то и дело останавливаясь приглядеться к чему-нибудь интересному – с художественной точки зрения или просто… неизвестно с какой. Ее просто отвлекало и задерживало буквально все подряд. Люди, животные, насекомые, виды, пейзажи…
Перед самым закатом она все-таки достигла Башни и поднялась по ступеням. Главные ворота оказались запертыми, поэтому она постучала в калитку, а пока длилось ожидание – изучала занятный лишайник, выросший на замковом камне арки. Наконец калитка открылась, и наружу выглянула Матушка. Она так изумилась при виде Доротеи, что брови уползли наверх под самые волосы. Тюремщица даже качнулась вперед и назад, словно под порывом сильного ветра.
– Ты! – сказала она. – А где же стража, что арестовала тебя? И почему это ты в мушкетерской накидке?
– Начну со второго вопроса. Я теперь в некотором роде мушкетерка, – ответила Доротея. – Что же до первого, так я не под арестом и не назад в камеру иду. Я лишь хочу видеть капитана Рошфор, если она здесь.
– Верно, капитан туточки, – с некоторым сомнением ответила Матушка. – Они за тобой посылали?
– Нет, – сказала Доротея.
Из-за плеча Матушки выглянул поборник. Доротея прежде не встречала его. Это был мрачноватого вида парень с соломенными волосами и румяным лицом.
– Если у тебя записка для капитана, можешь отдать ее мне, мушкетерка, – хмыкнул он. – А потом ступай прочь. Таким, как ты, в Башне не место!
– Именно так я и думала, пока здесь… гостила, – согласилась Доротея. – Притом что Матушка утверждала, что моя камера из лучших была. Нет у меня записки для капитана Рошфор, зато есть вопрос. Не могли бы вы передать ей, что пришла Доротея Имзель?
– Ты? Собираешься задавать вопросы Рошфор? Во дела! – И поборник протолкался вперед мимо Матушки. Та вскинула было руку, чтобы остановить его, но передумала. Он был выше и тяжелей Доротеи и явно обладал скверным нравом. Рука легла на рукоять шпаги, он уже начал ее извлекать, когда заметил, что Доротея безоружна.
– Где твоя шпага?
– Я ее отослала с Юро, – сказала Доротея. – Вообще-то, я думаю, Рошфор мне не особо обрадуется, она всегда…
Договорить не удалось: на последнем слове Доротее пришлось уворачиваться от удара мясистого кулака, нацеленного прямо в лицо. Поборник не ожидал от нее такого проворства и потерял равновесие. Доротея еще помогла ему пинком в бок, бросив противника на перила площадки. Столкновение вышло жестким. Ругаясь, он развернулся – как раз вовремя, чтобы Доротея крепко стиснула его нос. Пальцы у художницы были отменно закалены многими годами резьбы по дереву, гравировкой по меди и иными занятиями, требующими силы. Когда она крутанула зажатый нос туда и сюда, поборник волей-неволей повиновался ее руке, ища облегчения.
– Ой, ой, о-о-о…
Доротея разжала пальцы в тот момент, когда злополучный нос был до предела вывернут вправо. Жертва, пытавшаяся вписаться в движение, сунулась вперед – и опять влетела в ограждение. На сей раз у поборника еще и ножны запутались в ногах. Упав, он выругался и тронул икону, приколотую к рубашке.
– Ты поплатишься! – выкрикнул он, однако нос успел слипнуться внутри, так что вышло скорее: – Бы бабладишься…
Доротея услышала шорох мчащихся крыльев и перезвон колокольчиков, а потом увидела и ангела, начавшего проявляться над головой поборника. Она тотчас узнала Мазратиэля, ведавшего движением, и разгадала задуманное поборником. Мазратиэль не причинит ей намеренного вреда, но с площадки спихнет, при условии что у поборника достанет воли принудить ангела к повиновению.
Падать Доротее, между прочим, предстояло в глубокий ров. А значит, мало не покажется.
Поборник уже бормотал, отдавая приказы. Доротея шагнула вперед, вложила руку туда, где переливались пламя и свет, и тоже заговорила с Мазратиэлем, но мысленно. Устремив к ангелу всю свою волю, она отдала противоположное распоряжение.
Улетай, Мазратиэль! Возвращайся на Небеса и никогда больше не отвечай на призывы иконы, что тебя сюда привела! Улетай! 
Образок под пальцем поборника рассыпался в прах. Последовал громовой удар, вспышка света – и Мазратиэль пропал, едва успев появиться.
Доротея вытащила нож, которым затачивала перья, и склонилась к поборнику. Тот непонимающе разглядывал свои перепачканные пальцы и остатки иконы: деревянную труху, порошок гипса, чешуйки позолоты, запорошившие камзол…
– Что? Что ты сде…
Доротея всунула острый кончик ножа в его левую ноздрю и предупредила:
– Не двигайся. Я совсем не хочу резать тебе нос, но если вынудишь – отхвачу мигом. Я всего лишь хочу перемолвиться словечком с капитаном Рошфор. Твое нападение было совершенно ненужным и очень невежливым…
– А также очень плохо исполненным, – произнес голос из дверного проема.
Доротея вынула нож и выпрямилась, почтительно склоняя голову.
Рошфор кивнула в ответ и сверху вниз посмотрела на подчиненного.
– Какой позор мундиру ее высокопреосвященства! – ледяным тоном произнесла она. – Сгинь с глаз моих!
Поборник сглотнул и понурился. Сперва он поднялся на четвереньки, потом встал, согнувшись, и в такой униженной позе шмыгнул мимо Рошфор, чтобы исчезнуть внутри. Рошфор обратилась к Матушке:
– Закрой дверь.
Две женщины остались на площадке с глазу на глаз.
– Здесь был ангел, – сказала Рошфор. – Ты противостояла ему.
Доротея медленно кивнула, думая о том, что на сей раз она действительно натворила дел. Это было даже не быстрое эскизное иконотворчество, а кое-что существенно хуже. И в глазах Рошфор наверняка до крайности еретическое.
– Это редкостный дар, – продолжала Рошфор. – У меня тоже так получалось. И я знаю еще двоих, кто на это способен. Все они являются поборниками, как надлежало бы и тебе. Я… это почти оскорбление – видеть тебя в мушкетерской накидке. Тебе следовало быть со мной …
– А… это разве не ересь? – спросила Доротея. – То, что я прогнала ангела, вызванного другим человеком?
– Для поборника – нет, – ответила Рошфор. – А вот для других… Не думаю, чтобы ее высокопреосвященство обрадовалась подобной силе в распоряжении мушкетера. Как бы она не пересмотрела свой недавний вывод о том, что ты не являешься возрожденной Лилиат…
– Тот побитый всем разболтает, – сказала Доротея. – Я зря это сделала, но я была испугана, я рассердилась и…
– Никому он ничего не разболтает, – с мрачной уверенностью сказала Рошфор.
– Ой, только не убивай его! Не за такое!
Рошфор приподняла правую бровь:
– Убивать? Я своих поборников не убиваю. Его сегодня же вечером отошлют в одно из наших отдаленных расположений, и его единственным шансом вернуться станет молчание. Кроме того, он только что потерял место в экспедиции, и это послужит ему дополнительным наказанием. Впрочем, он вел себя как дурак, а значит, вполне заслужил то, на что сам напросился. – Рошфор нахмурилась, потом тихо добавила: – Вот, значит, какой ты меня видишь… я всего лишь кровавая убийца для тебя, Доротея?
– Ты способна проявлять… большую жестокость, – сказала Доротея.
– Лишь во имя службы ее высокопреосвященству, – возразила Рошфор. – Я делаю что необходимо ради безопасности государства, не более.
– Думаю, под интересы безопасности государства нетрудно подвести что угодно, – сказала Доротея. – Например, ловлю отверженцев и их высылку в Истару. А ведь большинство из них к подземным мусорщикам никакого отношения не имеют, они и близко не знакомы с Ночными Трудягами, это просто несчастные, опустившиеся калеки. Они ни на кого не отважатся и не смогут напасть, даже защищая собственную жизнь!
– Идея насчет их отправки с экспедицией и «поселения» в Истаре не принадлежит ни кардиналу, ни мне, – рассерженно проговорила Рошфор.
– Кому же тогда? – спросила Доротея. – Ты хотела переловить их!
– Я хочу выяснить, что стоит за нападениями подземельщиков на других отверженцев! – повысила голос Рошфор. – Понять, почему те три Алмазные иконы всплыли именно сейчас! Я хочу знать, почему я вижу в тебе этот свет…
Рошфор осеклась буквально на полуслове и быстро огляделась кругом – не подслушивает ли кто. Потом притянула к себе Доротею.
– Так ты знаешь? – прошептала Доротея.
– С того момента, как увидела леди Дейемс, – очень тихо ответила Рошфор. – Я как будто обрела новое зрение. Я увидела ее, тебя, твоих басконских дружков… потом какую-то странную тень или блик в отверженцах, в каждом из них… Но я никак в толк не возьму, что это значит!
– Ты кардиналу сказала?
– Нет, – тяжело выговорила Рошфор. – Она так слаба… и потом, я сразу испугалась за те… я испугалась того, что она может сотворить из-за слабости и боязни. Прежде чем действовать, я должна выяснить больше.
– Мои друзья ничего не собираются предпринимать, – сказала Доротея. – Они надеются, что все само собой рассосется. Мы отправимся в экспедицию, чтобы вернуться богатыми… и свободными от… что бы это ни было.
– Затея с экспедицией – чистое безумие, – с горечью сказала Рошфор. – Нам очень повезет, если мы вообще возвратимся. Однако есть некая мудрость в том, чтобы наблюдать, выжидая.
– А что ты скажешь о леди Дейемс? Что она такое?
– Не знаю, – сказала Рошфор. – Я пыталась разузнавать о ней. Мои агенты в Альбе подтверждают смерть ее мужа, ее переезд сюда и богатство. Вот бы арестовать ее и допросить хорошенько, но куда там. Королева… К тому же вполне может оказаться, что миледи сама понятия не имеет, что там в ней сияет. Ты ведь не знаешь? Или?..
Доротея мотнула головой:
– Нет. Как я и говорила, мои друзья… я согласилась с ними, что лучше нам сидеть тише воды ниже травы ничего не пытаться выяснять, не привлекать лишнего внимания…
– Может, оно и к лучшему, что альбийка расхворалась, – ответила Рошфор. – Прикована к постели. Хазурен говорит – речная лихорадка. Штука изнурительная, но не опасная. Королева вся изошла беспокойством… и неутоленным влечением. Вот бы померла она! Дейемс, конечно. Больно быстро она вскружила голову королеве, да еще и подсунула эту мысль насчет экспедиции. Хотя… идейка могла и от короля исходить. А вот что альбийка предложила точно, так это пойманных отверженцев в Истару отправить.
– Почему?
– Она заявила, это чтобы спасти их от галер, на которых настаивала кардинал, – сказала Рошфор. – Это намерение может быть искренним. А может являться частью тайного и жуткого плана. Просто я не вижу, что Дейемс выиграет как от экспедиции, так и от изгнания отверженцев. А еще – почему она не ищет милостей королевы прямо сейчас, на волне свежей влюбленности. Могла бы записочки слать, послания любовные, просьбы… Ее величество ей сейчас ни в чем не отказала бы. Так нет же! Миледи ни о чем не попросила…
– Я чувствую… не думаю, скорее именно чувствую, что разгадка всех этих тайн кроется в Истаре, в падении Паллениэля, – сказала Доротея, тщательно подбирая слова. Она держала Рошфор за руки повыше локтей, ясно чувствуя напряжение мышц. – Собственно, поэтому я к тебе и пришла. Мне нужно просмотреть книги о случившемся в Истаре. Те, что забрали из Бельхоллы по приказу кардинала Дюморон. Где они могут находиться теперь?
– Их больше нет, – сурово ответила Рошфор. – Обратились в пыль, точно кровь превращенцев. Дюморон сожгла множество документов и книг. Не только про Истару и низвержение Паллениэля и не только из Бельхоллы… Она боялась знания. Представь, она умерла во время первого же вызова Ашалаэли – сердце не выдержало. Иные заговорили о чуде: Архангел, дескать, спас нас от нашего собственного кардинала. Времена тогда были совсем другие…
– Может, не настолько и другие. Боюсь, как бы наша нынешняя кардинал не решилась уничтожить все, что ей непонятно, – шепнула Доротея, наклоняясь еще ближе к Рошфор. Она почти уткнулась носом в ямочку возле шеи Рошфор, ее губы почти касались кожи поборницы там, где разошелся ворот рубашки.
– Я не дам тебя в обиду, Доротея, – прошептала Рошфор.
– Я знаю, ты, по крайней мере, попытаешься , Камилла, – вздохнула Доротея. Отступила, разрывая почти состоявшееся объятие, и улыбнулась. – Спасибо, что рассказала мне про Дюморон и про книги. Пойду-ка я обратно в казарму, пока друзья меня не хватились.
Рошфор медленно кивнула. Ее глаза были полны грусти.
– Выжидать, наблюдая, – проговорила она. – Если что-нибудь разузнаешь, можешь мне все сказать.
– Обязательно, – пообещала Доротея.
За спиной Рошфор открылась дверь, и высунулась еще поборница. Она держала ворох бумаг, вид у женщины был забеганный и усталый.
– Капитан! Вы сказали, что выйдете на минуточку! У нас столько дел…
– Экспедиция не станет ждать ни поборника, ни мушкетера, – сказала Рошфор. Кивнула Доротее, приподняла шляпу – больше для ожидающей поборницы.
Доротея ответила на поклон, повернулась и сбежала со ступеней. Она уже думала о ближайшем будущем. О том, что следовало рассказывать друзьям, а что – нет…

По сути, проще всего было бы вовсе не упоминать о Рошфор. Так, во всяком случае, сказала себе Доротея.
В казарме дым стоял коромыслом. Здесь всегда царили шум и суета, но подготовка к экспедиции, что называется, подлила масла в огонь. К тому времени, когда Доротея пробралась сквозь толчею мушкетеров, прислужников-отверженцев, лошадей и мулов, увернулась от повозок, одолела завалы бочек, ящиков, мешков и коробок, громоздившиеся во дворе, – остальные уже вовсю ужинали. Сегодня в трапезной подавали суп из белой фасоли, к которому в испытательном порядке полагался сухой хлеб «военно-полевого» образца из партии, предназначенной для путешествия. Эти то ли сухари, то ли галеты запивались не очень изысканным, зато крепким и непрокисающим красным берасским вином. Друзья Доротеи ужинали за длинным столом среди множества других мушкетеров: какие уж тут приватные разговоры.
После еды Анри вызвали изучать несколько подозрительный счет, выставленный одним из ковалей, что подковывали мушкетерских коней. Агнес прельстилась игрой в кости, Симеон же ушел спорить с докторами из других подразделений за место в общих фургонах; этот спор грозил не кончиться никогда. Так что Доротея в одиночестве вернулась в жилую комнату и скоро уснула.
Утром тоже ни на что не нашлось времени. Экспедиция приближалась, так что все сразу разбежались по делам, завтракая буквально на ходу. Поразмыслив, Доротея передумала зря беспокоить друзей. В самом деле, они только понапрасну встревожатся, узнав, что Рошфор способна видеть ангельскую «отметину», связывающую их четверых со знатной альбийкой… и отверженцами. И Доротею они не похвалят за то, что она, возможно, вызвала к жизни новый виток неприятностей. Анри уже придирался к ее недавно выработанной привычке искоса щуриться: так Доротея пыталась выявить людей со сходным внутренним светом.
В общем, художница просто выбросила все из головы: это ей всегда удавалось. В обществе молчаливого Юро она вернулась в Бельхоллу, к дальнейшим поискам полезных сведений про Истару, Паллениэля и чудищ. Вдруг все же что-нибудь избегло внимания кардинала Дюморон?

В особняке Демазель Лилиат слушала доклады Бискарэя и Севрен. Одновременно она продолжала свои приготовления к экспедиции, ничуть не менее сложные и разнообразные, чем предпринимавшиеся в Звездной Крепости. Разница состояла лишь в легальности.
– В «Бережке» содержались трое приближенных Глисты, – говорил Бискарэй. – О них уже позаботились. Еще двое заключены в Башню. Они знают мое имя, видели эту маску и по крайней мере две наши малины… к настоящему времени уже, естественно, нами покинутые. Признаков того, что они могут сболтнуть лишнего о тебе, пока нет. Они видели только Змею Бискарэя, и все.
– Уверен? – спросила Лилиат.
– Уверен, что в живых не осталось ни одного мусорщика, способного связать леди Дейемс со Змеей.
– Хорошо, – сказала Лилиат. – Что еще слышно из «Бережка»?
– Сейчас там содержатся тысяча восемьсот шестьдесят два отверженца, предназначенных для отправки в экспедицию, – ответил Биск. – Большинство из них абсолютно бесполезно. Лишь двести одиннадцать человек – Ночные Трудяги, из них всего сотня чего-то стоит в бою.
– А до боя непременно дойдет, – заметила Лилиат. – Так или иначе.
– Когда мы к ним присоединимся? – спросила Севрен.
– Зависит от того, насколько хорошо тамошние тюремщики умеют считать, – сказала Лилиат.
– Не особенно хорошо, – ответил Биск. – Охраной занята городская стража…
Они с Севрен усмехнулись. Лилиат позволила себе легкую улыбку.
– Так что затесаться в толпу арестантов нам будет несложно, – продолжал Биск. – Другое дело, с такими командирами, как Дартаньян и Рошфор, перед выступлением всех наверняка очень точно сосчитают по головам…
– То есть через три дня?
– Согласно последним сплетням – через четыре, – сказал Биск. – Стража не поспевает к первоначальному сроку. Кто бы сомневался…
– Мы должны оказаться в «Бережке» накануне вечером, – сказала Лилиат. – Не будем спешить: так меньше шансов, что нас обнаружат. Ты уже придумала, Севрен, как подделать клеймение?
– Если использовать смоляную краску, а кругом расчесать и расцарапать до крови, от настоящего не отличишь, – сказала Севрен.
– А как быть с леди Дейемс? – спросил Биск. – Шпионы Рошфор с дома глаз не спускают. Даже продукты, заказанные для кухни, ее агенты приносят. Люди королевы тоже постоянно любопытствуют. Взять хоть тот вчерашний подарок… Двое «слуг», что внесли вазу, были переодетые мушкетеры.
– Время от времени я показываюсь в окне спальни, – с улыбкой сказала Лилиат. – Пристойную слабость изображаю. Так будет и дальше…
– Каким образом? – спросил Биск.
– С помощью куклы в моей одежде, управляемой Хорваниэлем, в чьей власти создавать подобие жизни, – ответила Лилиат. – Что, по-вашему, я строгала и резала все эти дни?
Ни Биск, ни Севрен ей не ответили, однако по лицам читалось: оба думали, что Лилиат сооружает нечто существенно страшнее и смертоноснее своего деревянного изображения.
– Одежду потребуется ежедневно менять, как это делаю я. По особой команде симулякр будет прохаживаться от окна к окну, устало опираться на руки, выглядывая наружу… ну и так далее. Лишь при ближайшем осмотре иллюзию сохранить не удастся, поэтому кто-то должен остаться в доме и прогонять посетителей. Это возлагается на тебя, Севрен.
– О нет, миледи! – взмолилась Севрен. – Вы же сказали…
– Все уже решено, – твердо ответила Лилиат. – Ничего не страшись, Севрен. Как только Паллениэль вернется к величию, я призову всех отверженцев назад в Истару. Тогда ты исцелишься.
В ее голосе звучала железная убежденность, хотя сказанное являлось полнейшей ложью.
Биск смотрел на Севрен с выражением легкого недоумения на лице. Севрен была одной из немногочисленных отверженок, на ком не наблюдалось никаких следов увечий или прошлых болезней. И она никогда не жаловалась на телесную немочь… Впрочем, удивление Биска длилось недолго, и он пришел к верному заключению. Как и многие ее товарки по несчастью, из-за перенесенной в детстве ветрянки Севрен не могла иметь детей. И конечно, страстно желала родить.
– Я понимаю, – потупилась Севрен.
– А как насчет того, что твой вызов Хорваниэля может привлечь нежелательное внимание? – спросил Биск.
Лилиат рассмеялась.
– Не привлечет, – сказала она. – Нам очень повезло: кардинал так перетрудилась, что с постели встать не может. Ашалаэль может топать ногами на Небесах, но здесь все равно никто не услышит. Я также подумывала воззвать к Дарестриэлю, чтобы временно изменить внешность, но такая маска продержится лишь до Истары. Так что придется нам с тобой обойтись вполне земными, рукотворными мерами, мой Биск.
Биск лишь отмахнулся – подумаешь, мол, эка важность.
– Нищие – непревзойденные лицедеи, – сказал он. – Я наклею на щеку рубец из окрашенной глины, зачерню зубы, волосы частью сбрею, частью покрашу, на руке подвяжу два пальца и всуну в повязку несвежий кусок сырой телячьей печенки… Думаю, для тебя можно сделать нечто в таком же духе, миледи!
Лилиат сморщила носик:
– Только, пожалуйста, обойдемся без тухлого мяса… Ты изучил карту, что я тебе нарисовала?
– И очень внимательно, – заверил Биск. – Что именно ты задумала?
– Мой план зависит от нескольких обстоятельств, – сказала Лилиат. Немного подумала и добавила: – В ближайшее время тебе и двенадцати лучшим бойцам далеко от меня не отходить. Остальных подели на команды по четверо. Приставь по команде следить за Дескарэй, Имзель, МакНилом и Дюпаллидэном. При необходимости – защищать. В дальнейшем мы их схватим. Остальные команды пусть нацеливаются на охрану. Когда придет время действовать, им предстоит устроить расправу и неразбериху, а самим бежать в условленное место. Думаю, это мы сделаем на самом верху перевала, там, где начинается тайная тропа к храму.
– А когда мы им откроем, кто ты такая? – спросил Биск. – От этого многое зависит. Даже смутное обещание сокровищ заставит их драться вдвое свирепей…
– Да, – задумчиво ответила Лилиат. – Но если прознают остальные, все пропало.
– Значит, в тот самый день? – спросил Биск.
Лилиат заколебалась… Однако она понимала: Биск прав. А ей требовалось, чтобы Ночные Трудяги бились как львы.
– Скажешь лишь бойцам, – наконец велела она. – В день, когда сообщишь им место сбора. И они не должны говорить обо мне даже между собой. Пусть держатся вместе, ведут себя тихо, а когда будет подан знак – действуют немедленно!
– Знак? Какого рода?
– Это будет огромный огненный столб, – ответила Лилиат. И улыбнулась своей холодной улыбкой, никогда не достигавшей ее прекрасных карих глаз.

29

И вот наконец настал день отправления. Правда, не через три дня и даже не через четыре, а через все шесть, считая от того, когда Биск докладывал Лилиат. Как только городская стража пришла в состояние приемлемой готовности, экспедиция выехала из Лютейса.
Четверо друзей ехали среди передовых. Все на отличных конях – спасибо Анри, поработавшему и с квартирмейстерами, и с конюшими, и со снабженцами. У каждого имелось и по две запасные лошади, которые вышагивали в конце длинной, очень длинной вереницы людей и животных. Процессия, покинувшая город через Южные ворота, растянулась на добрых две лиги.
В авангарде ехало по конному отряду из каждого рода войск, кроме стражи. За ними шли отверженцы. Ни о каком марше здесь речи не шло, серая толпа хромала вперед кое-как организованными кучками, сопровождаемая по сторонам тонкими цепочками стражи. За отверженцами двигались сорок четыре продовольственные повозки. Это были медлительные, неуклюжие фургоны, при каждом – по четверо-пятеро охранников из подразделений, чей провиант ехал внутри. За фургонами пастухи гнали большое стадо скота – самодвижущийся мясной запас. Далее следовали шесть фальконетов. Артиллеристы ехали на левых конях запряжек, перевозивших орудия. Позади них шесть весьма просторных повозок транспортировали заряды и порох под бдительной охраной собственной стражи артиллеристов. Следом двигалась небольшая и довольно бесполезная группа – жрецы из храма Ашалаэли. В основном это были церемониальные маги, никто из них в подметки не годился самому плохонькому магу из числа поборников, ехавших впереди. Потом – четыре медицинских фургона. Их охраняли солдаты, крепко надеявшиеся обойтись без услуг медиков и припасов, перевозимых в повозках. За ними следовали еще отверженцы под не очень строгим присмотром городской стражи. Далее ехали всадники и запасные кони, целыми косяками ведомые доверенными слугами-отверженцами из казарм Звездной Крепости. Этим людям предстояло остаться у границы Истары. Замыкал официальную часть шествия арьергард, составленный опять же из мушкетеров, поборников и гвардейцев короля. Солдаты ехали верхом, хотя двигалась процессия со скоростью пешехода и то и дело останавливалась, утыкаясь в скопище впереди.
А за спинами арьергарда начиналась обширная толпа безо всякого порядка и строя, простиравшаяся еще не менее чем на лигу. Такой хвост всегда тянется за любым войском. Здесь шли друзья и сожители участников экспедиции и их дети, а также проститутки обоего пола, не желавшие расставаться с постоянными клиентами. Мелкие торговцы, поставщики зелий, воры, темные личности… Многие были отверженцами, что избежали ареста и клеймения, но все равно покидали Лютейс в надежде обогатиться у такой кормушки, как экспедиция.
Среди разношерстного сброда можно было видеть и приличных купцов с охраной, нагруженными телегами и вьючными осликами. Имелась хорошая вероятность, что собственные припасы экспедиции иссякнут гораздо скорей предусмотренных сроков, а придорожные города и деревни не смогут предоставить всего необходимого.
Самыми последними пробирались дети, вздумавшие искать приключений, либо нежеланные и беспризорные в своих семьях… либо сочетавшие то и другое.

– Наконец-то выехали! – жизнерадостно сказала Агнес. – И даже пыль глотать не приходится. Правда, Симеон, здесь куда лучше, чем в хвосте с вашими докторами?
– Я как раз думаю: может, лучше пыль, чем эта коняга, – отозвался Симеон. Он давненько не сидел в седле и уже предвидел, что скоро жестоко натрет внутреннюю сторону бедер. – Я бы хоть в фургоне ехал, как приличный человек…
– А я-то из кожи вон лез, подыскивая коня, способного вынести твой вес, – обиделся Анри. – Если бы не я, ехал бы ты сейчас на сонном тяжеловозе!
– Я бы спал в кузове, – возразил Симеон.
– Еще чего! – сказала Агнес. – Помни, ты теперь мушкетер… до некоторой степени. Капитан нипочем не позволит, чтобы мушкетерский  врач в фургоне валялся!
– Мм, – пробурчал Симеон. И пожал плечами, так что широкая накидка, черная с серебром, заполоскалась на ветру.
– Что читаешь, Доротея? – поинтересовался Анри.
Доротея держала небольшую книжицу, переплетенную в кожу, и что-то внимательно изучала, небрежно бросив поводья на луку седла. Девушка явно надеялась, что испуг или неповиновение лошади пресекут друзья, ехавшие слева и справа.
– Что?..
– Что, спрашиваю, читаешь?
– Дневник, – ответила Доротея. – Предположительно, охотницы и горновосходительницы по имени… ох уж эти альбийские имена… Сесили Дженкинс. Лет сто назад она несколько недель путешествовала по Истаре – и, надо же, осталась жива.
– Предположительно? – спросил Симеон.
– Я не вполне уверена в подлинности дневника, – пояснила Доротея. – Я неплохо читаю по-альбийски, так вот, существуют нюансы, которые могут убедить, а могут и все доверие подорвать. Вот я и думаю над некоторыми фразами: это она забавляется или придумывает? Или это национальный характер сказывается? Например, она то и дело подчеркивает жизненную важность свежего белья и жалуется, что в Трумьере, перед границей, не смогла закупить говяжьей солонины, только свиную…
– Очень по-альбийски, – заметила Агнес.
– Так ты все-таки нашла что-то в Бельхолле? – спросил Анри.
– Нет… – ответила Доротея, пряча книжицу во внутренний кармашек накидки, оказавшийся очень полезным. Мушкетеры, как правило, держали там небольшие кинжальчики, отмычки и прочую мелочь. – Дневник мне прислала Рошфор. Вроде бы нашла в личной библиотеке кардинала. Кажется, это единственная полезная публикация, пережившая костры Дюморон.
На это никто ничего не сказал, а того, как Агнес и Анри переглянулись с одинаково вскинутыми бровями, Доротея не заметила.
– Если дневник подлинный, он может оказаться полезным, – продолжала художница. – Например, Дженкинс пишет, что монстры избегают высоких мест: боятся близости к Небесам. Так она несколько раз спасалась от них – взбиралась на пики.
– Все же проще их убивать, – проворчала Агнес. И ткнула пальцем через плечо. – С таким войском по вершинам не полазишь. Чувствую, перевал нам дорого обойдется. Чего доброго, лошадей в любом случае придется оставить внизу…
– А еще что она пишет? – спросил Симеон.
– Что монстры в основном держатся поодиночке, – сказала Доротея. – Бывали случаи, когда ей удавалось удрать лишь потому, что за ней гонялся всего один превращенец, самое большее два. Окажись их больше, ее точно изловили бы и сожрали!
– Еще знать бы, чем вообще они питаются, – задумался Симеон. – Альбийскими путешественницами, небось, не наешься. Туда, к ним, люди вообще нечасто забредают, поди…
– Дженкинс и об этом писала, – сказала Доротея. – По крайней мере, в ее время там было полно коз, овец, вообще скота… вероятно, это расплодились стада, существовавшие прежде Погибели. Монстры выслеживают и пожирают животных. А разок она видела с высокой скалы, как чудище билось против стаи волков.
– И чем кончилось? – спросила Агнес.
– Монстр убил трех волков, остальные сбежали, – задумчиво проговорила Доротея. – Мертвых волков чудовище съело… В целом выглядит правдоподобно. Я тут помечаю самые значительные моменты, чтобы показать капитану.
– Которому? – поддразнила Агнес. – Дартаньян или твоей подружке  Рошфор?
– Дартаньян, конечно, – ответила Доротея, спокойно пропустив подначку мимо ушей. – Но, полагаю, и Рошфор все прочитает.
– Где сегодня ночуем, Анри? – спросил Симеон.
Анри проводил много времени с офицерами, прокладывавшими маршрут экспедиции. Особенно он помогал и небескорыстно втирался в доверие к тем, кто ведал постоем, разбивкой лагеря и удобствами. Например, размещением запасов лучшего вина и еды.
– По плану мы должны достигнуть Шароля, – сказал он, оглядываясь на растянутую колонну, чей конец терялся в облаке пыли. – Однако выехали поздновато, так что при подобной скорости… подозреваю, сегодня спать нам придется где-нибудь на лугу, а на ужин погрызем сухой паек из седельных сумок. Эх, а ведь я договорился насчет мест для нас в «Серебряном снопе» – это вторая по классу гостиница в Шароле. В самой-рассамой, конечно, старшие офицеры…
– Может, найдем какой-нибудь фермерский домик, где удастся поселиться… – начал Симеон.
Он не испытывал ни малейшего восторга от перспективы ночлега под звездами или в палатке. Хоть и понимал, что рано или поздно до этого неизбежно дойдет.
– Капитан Дартаньян запретила захватывать чужое жилье для ночлега, – сказала Агнес.
– Реквизировать можно только гостиницы, конюшни и хлевы, продовольственные склады и дома виноторговцев, причем за все следует полностью расплачиваться, – как по писаному перечислил Анри. – Правда, отважусь предположить, что владельцы упомянутой собственности предпочли бы звонкую монету вместо бумажек, которые вручат им наши квартирмейстеры. Не хотел бы я, чтобы со мной рассчитались обещанием расплатиться по возвращении!
– Все лучше, чем забирать желаемое бесплатно. Мать объясняла мне, что это лучший способ восстановить всех против себя, – сказала Агнес. – Лучше считать звезды и жить себе да здравствовать, чем тебя зарежут в постели, которую ты занял силком!
– Вот я и обдумываю ночевку в госпитальном фургоне… – сказал Симеон. – Капитан, верно, против не будет?
– У нас действительно есть палатки на случай, если у дороги не окажется ни города, ни деревни с возможностью расположиться, – сказал Анри. – И полным-полно отверженцев, чтобы ставить и убирать эти палатки. Сегодня, правда, времени на это не будет. Разве что потом, когда выезжать будем пораньше и на место прибывать засветло. Сегодня день предстоит длинный…
– Даже очень. Если погода не испортится, а ночь выдастся не самая темная, думаю, капитан… то есть капитаны… решат гнать вперед до намеченной точки, – сказала Агнес. – Дартаньян, помнится, говорила, что первый день очень многое определяет. Еще есть вероятность, что нас, авангард, вышлют вперед. В этом случае мы-то к сумеркам точно будем в Шароле.
– Спаси нас Ашалаэль от службы в арьергарде, – произнес Анри. – Докуда бы мы ни добрались, они-то отстанут на три-четыре часа!
– Сохрани Небеса, – пробормотал Симеон. – В этом твоем «Серебряном снопе», Анри, я надеюсь, есть баня?
– Помывочная, доброе вино и отличная еда, – ответил Анри.
Он вновь оглядел длинную процессию, дальний конец которой совершенно терялся в пыли. Потом посмотрел вперед. Там, шагах в пятидесяти или шестидесяти, со свитой младших офицеров, возглавляя колонну, ехали оба капитана. Конные гонцы то и дело подъезжали и отъезжали, держась обочин дороги.
– Надо только постараться оказаться в первых рядах прибывающих, а то договоренности могут и не сработать, – заметил Анри. – Обязательно найдутся поборники кардинала… хотя нет, скорее гвардейцы короля, которые сунут кому надо взятку, займут нашу комнату и слопают изысканный ужин. Кстати… сколько у кого из нас денег?
– Я еще ничего не потратил из того подарка королевы, – ответил Симеон.
Сунув руку под накидку, он порылся в содержимом карманов и вытащил небольшой кожаный кошелек. Перегнулся в седле, отчего опасно заскрипели кожаные подпруги, и вручил кошелек Анри:
– На, держи. У меня есть еще немного из личных средств…
– А я все в кости продула, – сказала Агнес. – Что ж, скоро мы истарским золотишком сумки набьем!
– Только сейчас это золотишко нам не очень поможет, – пожаловался Анри. – Хорошо хоть я свои денежки использовал на общее благо.
– Я еще храню кошелек, – сказала Доротея и похлопала по левой седельной сумке. – Только деньги пошли на бумагу, уголь, краски и сусальное золото. Я думала, на что нам наличные, мы же мушкетеры в военном походе? Ты же именно этим так усердно занимался, Анри, с капитанскими писарями и тем кривым квартирмейстером? Организовывал нам прокорм, размещение и так далее?
– До определенного уровня, – ответил Анри. – За государственный счет нам положено, скажем так, одеяло в грязном поле, вино, на девять десятых разбавленное водой, и походный хлеб, о который только зубы ломать. Что ж, придется наилучшим образом использовать кошелек Симеона. Правда, мы проведем в пути еще дней двадцать, если не больше…
– Лучше мне его отдай, – предложила Агнес. – У меня выдалась черная полоса в игре, но с «троечкой» это всегда так. Если попытаться еще, дело пойдет на лад! Я выиграю достаточно, чтобы оплатить любые роскошества, которые, по-вашему, необходимы в путешествии!
Анри замотал головой, пряча кошелек Симеона подальше – под накидку, камзол и даже сорочку.
– Ты обнаруживаешь полное невежество в теории вероятностей, Агнес, – сказал он. – А также склонность упускать из виду умения наших собратьев-мушкетеров, ловких в игре; о поборниках и гвардейцах я вовсе молчу… В общем, я думаю, что при разумном использовании кошелька Симеона нам хватит. Хотя и об истарских двойных дельфинах не сожалеть не могу…
– Они никогда нам не принадлежали, – возразила Агнес.
– Но могли, – ответил Анри.
Добродушно пререкаясь, они ехали вперед.

Почти в целой лиге позади четверки мушкетеров в толпе отверженцев шагал молодой мужчина. Его лицо было обезображено бугристым выпуклым шрамом, тянувшимся под головной платок. Рядом шла женщина гораздо старше годами. Она тащила с собой длинный посох, но временами забывала на него опираться, и мужчина со шрамом тихонько напоминал ей. Лилиат отлично изображала безвременно постаревшую, сломленную отверженку, только не всегда вела себя соответственно.
– Да кто тут на всякую чепуху внимание обращает, – сказала Лилиат.
Она была очень сердита. Грубое серое рубище царапалось и кололось. Со вчерашнего дня, когда пришлось стать обитательницей тюрьмы, она натерпелась от стражи всевозможных обид. Бесконечный пеший переход оказался невыносимо скучен, а еда! Овсянка да жиденький эль – вот и все, что они получили утром на завтрак.
– Личину надо поддерживать неизменно, – утешал ее Биск. – Если хочешь, чтобы она сработала.
– Знаю, знаю, – ворчала Лилиат. Ссутулившись, она налегла на посох… в действительности служивший вместилищем для более чем дюжины тщательно отобранных икон, искусно запрятанных внутрь. – Надо так надо. Это же мой план был… Жаль, не придумала я более удобного случая сопроводить экспедицию, оставаясь вне подозрений…
– Все скоро кончится, – сказал Биск. Его глаза светились истинной верой. – Что нам двадцать дней неудобств, когда в итоге мы узрим Истару возрожденной, а Паллениэль придет в силах, чтобы исцелить наш несчастный народ?
– Да, – сказала Лилиат и улыбнулась. Биск еще ни разу не видел, чтобы она вот так улыбалась. – О да. Паллениэль …

В тот самый первый вечер экспедиция все-таки добралась до Шароля. Хотя, как и предсказывал Анри, арьергард подтянулся лишь к полуночи, завершив свой марш при луне. Опять же в полном соответствии с пророчествами на подходах к «Серебряному снопу» случилась небольшая стычка с гвардейцами короля, однако четверо друзей одержали безоговорочную победу: и комната, и стол остались за ними.
Такое удачное начало обещало стать добрым предзнаменованием на весь остаток пути. Действительно, назавтра удалось начать движение рано поутру. И на следующий день тоже. Расстояние от Лютейса неуклонно росло, зато Монталлар становился все ближе. Осенние дожди, которых ждали со дня на день, так и не зарядили как следует. Ливни разражались то под самый вечер, то перед рассветом. В целом погода стояла такая благоприятная, что прошел даже слух: кардинал-де воззвала к самой Ашалаэли и упросила Архангела споспешествовать экспедиции.
Тем не менее капитаны, а также немногие посвященные вроде нашей четверки, получали совсем иные сведения от посыльных, курсировавших между столицей и движущейся колонной. Они-то знали, что кардинал еще не вполне выздоровела. Как и леди Дейемс.
Помимо хорошей погоды и веры в помощь Архангела, на скорость марша влиял еще один фактор. Каждый дневной переход приближал путешественников к баснословному кладу. В отрядах только и обсуждали, сколько примерно золота им предстояло найти. И много ли выделят для раздачи простым солдатам.
Как ни удивительно, по мере приближения к Истаре отверженцы заметно веселели и уже не выглядели такими пришибленными, как вначале. Хотя им-то совсем не светило участие в дележке сокровищ. Рошфор даже затребовала главных весельчаков на допрос: она хотела знать, в чем причина столь разительной перемены настроения. Однако никто не мог внятно сказать, с чего это они чаще поднимали головы и, небывалое дело, даже смеялись… Когда допрошенных возвратили в строй, вместе с ними, казалось, вернулось и обычное угрюмое настроение отверженцев. Они как бы испытали мимолетную радость… но она миновала. Офицеры стражи, сопровождавшие подневольных работников, все списывали на осеннее солнышко, не стесненное стенами хибар или сводами катакомб. А Рошфор своими соображениями ни с кем не делилась.

Через две недели после выезда из Лютейса Доротея обнаружила, что странное свечение, наблюдаемое ею в друзьях, стало отчетливей. Теперь она легче замечала его. И то же самое происходило с отсветами в отверженцах. К большому сожалению Доротеи, трое друзей ничего об этом знать не хотели и разговоров об ангельских огнях не поддерживали.
Оставался лишь один человек, с которым она могла бы все обсудить.
Под конец дневного марша, когда в очередной раз устраивали временный лагерь (без палисадов и рвов, укрепления предполагалось сооружать лишь в Истаре), Доротея разыскала Рошфор для приватного разговора. И то и другое организовать оказалось куда труднее, чем она рассчитывала.
Лагерь, как и в предыдущие вечера, представлял собой скопление стоянок поменьше. Четких границ между ними не имелось, порядок расположения повторялся редко, невзирая на постоянные попытки ввести единообразие. Мушкетерам, поборникам, гвардейцам короля не было особого дела до планов: они просто старались застолбить места поудобнее. Рядом тут же вырастали кухни. Повара престижных подразделений только и делали, что выпроваживали «гостей», стремившихся урвать лакомые куски. Менее привлекательные клочки земли отводились под пушки или стоянку фургонов, использовались под полевые госпитали и склады. Отверженцы получали то, что останется. Вместе с поднадзорными – а куда денешься? – терпела неудобства и стража.
Как следствие, найти отдельного человека в постоянно меняющемся расположении оказывалось непросто, хотя капитанские шатры были крупнее и заметнее остальных.
Доротея оставила сухой луг, занятый мушкетерами, и добралась до невысокой каменной стенки, отгораживавшей его от довольно грязного поля ниже по склону, где были выстроены в круг больничные повозки. Она помахала рукой Симеону: слуга держал его мушкетерскую накидку, сам доктор натягивал врачебный балахон. Ему предстояла операция в полевых условиях, и он хотел воспользоваться последним послеполуденным светом.
Миновав госпитальное поле, Доротея присоединилась к людской веренице, уже протоптавшей чавкающую дорожку в мягкой земле вдоль живой изгороди. Дорожка ныряла в проход – его, действуя топорами, как раз сейчас расширяла группа отверженцев. Наверняка по этому поводу уже скрипел зубами какой-нибудь фермер. Хотя откровенных протестов экспедиции, пожалуй, опасаться не стоило.
За проходом начинался новый подъем. Доротея увидела перед собой еще один симпатичный лужок с правильными рядами серо-коричневых палаток поборников. Над каждой развевался алый флажок. В самой середине красовался большой, величественный, полностью алый шатер капитана Рошфор. У каждого угла стояли на страже поборники.
Тут Доротея вспомнила прием, оказанный ей у ворот Башни, и даже призадумалась, стоя у живой изгороди. Стражи-поборники внимательно наблюдали за ее приближением, но не хватались ни за шпаги, ни за пистолеты, ни за иконы. Более того, когда она подошла, один из них двинулся ей навстречу, вежливо снимая шляпу. Художница узнала его: это был Дюбуа, один из поборников, приходивших с Рошфор забирать Доротею из Бельхоллы.
– Студентка Имзель, – приветствовал ее поборник. – Или ныне мне следует величать вас «мушкетер Имзель»?
– Да хоть тем и другим вместе, – ответила Доротея. – Мне бы с капитаном Рошфор поговорить, если это возможно.
– О да, она распорядилась, что вы будете приняты в любое время, – ответил Дюбуа. – Могу ли я просить вас обождать пару минут? Капитан слушает донесение… Быть может, бокал вина?
– С удовольствием! – Доротея ощутила внезапную жажду. Прежде чем отправиться искать Рошфор, она не озаботилась питьем и едой, а следовало бы – после целого дня в седле. В горле пересохло, желудок был пуст.
Дюбуа подал знак, и один из поборников быстро ушел, чтобы вскоре вернуться с кружкой очень хорошего вина. Ничего подобного Доротея за все время путешествия не пила, хотя Анри всячески старался получше обеспечить друзей. Она стала потихоньку прихлебывать, обдумывая, что именно следует сказать Рошфор, а о чем лучше не говорить… и обнаружила, что, оказывается, волнуется. Это было странно. Она не испытывала страха перед самой Рошфор. Ее пугало что-то, связанное с Рошфор… а может, и с нею самой. Поди разберись!
– Может, я загляну в другой раз, – проговорила она, осушив кружку. – Скажем, завтра или…
– Нет-нет, капитан непременно с вами поговорит, – сказал Дюбуа. – Слышите? Разведчики уже уходят.
Доротея услышала звяканье шпор и голоса, произносившие слова прощания. Дверная занавесь откинулась, выпустив двух человек самого неприметного вида: ни дать ни взять охотники в грязной кожаной одежде, заляпанной кровью. Лишь алые шарфы, повязанные на руку, выдавали в них поборников кардинала.
Рошфор вышла следом. Она заметно превосходила ростом обоих «охотников», и мужчину, и женщину. Мало кто мог с нею сравниться, кроме Симеона и Сестуро, но эти двое были еще и существенно шире. Вот она увидела Доротею, и ее глаза оживились.
– Дюбуа! – сказала Рошфор. – Выдай Вотье и Дюфреню по бурдючку доброго вина и найди им палатку поуютнее, – велела Рошфор. И добавила: – Если, конечно, это возможно.
– Будет исполнено, – сказал Дюбуа. И, указав на Доротею, поклонился. – Мушкетер-студентка Имзель желает видеть вас, капитан.
– Входите, – пригласила Рошфор. – Рада видеть вас, как всегда. Признаться, ждала, что вы пораньше меня навестите…
– Я… я хотела спросить кое о чем, что мы обсуждали тот раз, около Башни, – осторожно проговорила Доротея, проходя внутрь шатра следом за Рошфор.
Палатка оказалась довольно скудно меблирована, но все же отличалась куда большей роскошью, чем та, которую Доротея делила с друзьями. Здесь имелись раскладной стол, ковер, брошенный на полевой клевер, три стула с полотняными спинками и походная кровать.
– Понятно, – сказала Рошфор. И повернулась к поборнице, несшей стражу внутри. – Дерамбуйе, ступайте наружу, к остальным.
Дерамбуйе кивнула и выскользнула вон. Оказавшись снаружи, она подтянула завязки на матерчатой двери, оставляя Рошфор с Доротеей наедине.
Рошфор жестом пригласила Доротею садиться и села сама. Доротея последовала ее примеру. Некоторое время они просто молча смотрели друг на друга через стол.
– То, что я видела… в своих друзьях… кажется, оно становится сильнее и как-то определеннее, – промолвила наконец Доротея. – И то же самое происходит с тем, что я наблюдаю у отверженцев.
Глаза Рошфор сузились… взгляд устремился чуть левей Доротеи.
– Да, – сказала она. – Я не заметила… за множеством дел. У тебя есть этому какое-нибудь объяснение?
– Нет, – ответила Доротея. – Начать с того, что я вообще не понимаю, что же такое я вижу! В нашей плоти что, настоящий ангел или ангелы прячутся? Или это что-то вроде послесвечения?
– И я не знаю, – сказала Рошфор. – Но раз это становится сильнее по мере приближения к Истаре, похоже на то, что ответ – там!
– Надеюсь, – сказала Доротея. – Не люблю я, когда все непонятно и не поймешь даже, с какого конца разбираться! А мои… мои друзья даже не хотят поговорить, обсудить, что это за странные… тени такие.
Рошфор кивнула и прижала длинные пальцы к вискам.
– Поэтому ты ко мне и пришла. Но, боюсь, и мне сейчас ни до чего – приходится все время посвящать экспедиции.
– Я знаю, – проговорила Доротея. – Я просто хотела предупредить…
– Да, – сказала Рошфор и улыбнулась Доротее.
Девушка впервые увидела настоящую улыбку у нее на лице. Да видел ли вообще кто-нибудь, чтобы она так улыбалась?
– Спасибо, что подумала обо мне, – продолжала Рошфор. – Еще хочу поблагодарить тебя за то, что так внимательно изучаешь записки той альбийской авантюристки. Я очень надеялась, что они могут принести пользу. У самой-то не было времени их прочесть…
– По-твоему, они подлинные?
– Думаю, да, – сказала Рошфор.
По-прежнему глядя на Доротею, она потянулась за бокалом вина, что стоял у нее под рукой; задев его, почти уронила, но успела подхватить в падении и поставить, не выплеснув ни капли.
– Двое поборников, которых ты видела у входа, – мои лучшие разведчики. Я выслала их вперед на неделю. Им было велено пересечь границу и подняться на перевал, на самый верх, до спуска на другую сторону. По их словам, местность очень напоминает описанную в том дневнике. Они заметили нескольких монстров, бродящих в отдалении друг от друга, встретили диких коз… и более – почти ничего. Дорога через перевал пребывает в запустении, как того и следовало ожидать. Однако ее строили еще в имперские времена, и держится она – с современными не сравнить. В общем, если снег не повалит, а по нынешнему времени года на это совсем не похоже, мы во вполне обозримом будущем туда доберемся. И я испытываю огромное облегчение, что чудища там отнюдь не кишат…
– Вот бы так и продолжалось! – с чувством пожелала Доротея. Нервно поерзав на стуле, добавила: – Я тут гадаю… будет ли мне позволено переговорить с кем-нибудь из отверженцев? Сдается мне, иные из них, вероятно, способны увидеть…
– Им отказано в каком-либо общении с ангелами, – отмахнулась Рошфор. – Малейшее соприкосновение с ангельской магией – и они либо умирают от зольнокровия, либо обращаются в монстров.
– Да, но вдруг они что-то знают о причине, почему так происходит, – не сдавалась Доротея. – Вдруг у них кто-то рассказывает, как видел ангелов в людях… может, какие басни истарские, не знаю… остатки знаний, замаскированных под детские сказки, ты же знаешь, как…
– Все это оказалось утрачено еще при первоначальном исходе, когда они во множестве переселились в Саранс! – перебила Рошфор. – Никто не знал, откуда взялось зольнокровие. И почему одни умирали, а другие становились чудовищами. Ясно было одно – это наверняка деяние Паллениэля. Что и подтверждается анафемой, наложенной Архангелами на страну…
– Анафемой? – спросила Доротея.
Рошфор отпила вина и нахмурилась.
– Вообще-то, это храмовый секрет, – сказала она. – Запретное знание. Та же история, как и с книгами, что сожгла Дюморон. Архангелы стран, сопредельных с Истарой, – Ашалаэль Саранская и Турикишан, что правит Менорко, – наложили анафему, сила которой удерживает монстров в границах страны. Вот почему они не распространились за пределы Истары.
Она отпила еще вина, одним глотком осушив кружку. Подлила из бутыли и продолжала:
– На нашу беду, из этой анафемы кое-что следует. Ни один ангел не смеет извне пересечь границу Истары. Иначе я давно бы уже выслала Реахабиэля на поиски храма и велела Кварандаэлю изъять сокровище. Кроме того, предполагалось, хотя доселе не проверялось, что ни один ангел не может быть и вызван  туда. По крайней мере, ангел не из числа тамошних.
Доротея постепенно осознавала услышанное.
– Не проверялось доселе, – с горечью повторила Рошфор и отхлебнула еще вина. – А вот мои разведчики только что подтвердили. Иконы, что были у них с собой, по ту сторону границы стали всего лишь картинками, лишенными жизни.
– Так вот на что Дартаньян намекала… – промолвила Доротея.
– Что?
– Ну, просто она… э-э-э… полагает, что вы, поборники, слишком уповаете на иконы и ангелов. – Доротея почувствовала, что краснеет. – Думаю, она тоже подозревала, что наши иконы не будут отзываться в Истаре.
– Дартаньян в уме не откажешь, – пробормотала Рошфор и глотнула из кружки. Вино оставило алый след у ее губ.
– Но что все это значит? – спросила Доротея. – То, что Ашалаэль не позволяет никому из своих ангелов посещать Истару и быть вызванными оттуда?
– Какая разница, что это означает? Нам нет дела до про́клятой страны, – ответила Рошфор, попивая вино. – Не следовало бы соваться туда, но приказ есть приказ. Его исполняют, а не оспаривают. Как же не вовремя перетрудилась ее высокопреосвященство… а ведь я предупреждала ее! Не стоило ей допрашивать тебя лично…
– Ты имеешь в виду, что сама меня допросила бы? – спросила Доротея. – Ты хотела, чтобы Переастор рылся у меня в голове по твоей воле?
– Нет! – возмутилась Рошфор и так шарахнула по столу кружкой, что вино разлетелось брызгами, а ножки стола подломились. – Нет! Не этого я хотела… и не стала бы… разве что по прямому приказу ее высокопреосвященства. Но она тогда уже предельно утомилась… Ей следовало доверить кому-то другому…
– Пойду я, пожалуй, – вздернула подбородок Доротея и отодвинула свой стул.
Рошфор тоже вскочила… на один короткий и страшный миг Доротее показалось, будто поборница готова удержать ее силой. Но нет – она осталась стоять на месте, легонько пошатываясь. Даже руки так и висели вдоль тела.
– Я же сказала, что никогда тебя не обижу, – пробормотала Рошфор. – А я слов на ветер не бросаю.
– Еще ты выражала надежду, что мне никогда не придется бояться тебя, – отозвалась Доротея. – А в тот раз мне было страшно.
– Я бы не хотела быть такой, как… – начала Рошфор, но осеклась и не договорила. Доротея смотрела на нее, ожидая продолжения.
– Такой, как?..
Рошфор покачала головой – очень медленно, как если бы голова была сделана из камня и слишком тяжела, не сразу сдвинешь. Потом безнадежно махнула в сторону выхода. Доротея шагнула туда и, распустив завязки на матерчатой двери, вышла в вечерние сумерки. Главным было то, что Рошфор не запретила ей напрямую расспрашивать отверженцев…

30

– Одна из той четверки нашим людям вопросы задает, – тихо сказал Бискарэй, обращаясь к Лилиат.
Разложив на земле грубые одеяла, они устроились с подветренной стороны крупного валуна. Монталлар был уже близок; до него рассчитывали добраться назавтра. Всю прошлую неделю дорога медленно, но неуклонно шла на подъем, устремляясь к горам, отмечавшим границу с Истарой. Становилось холоднее, особенно в ветреную погоду. Отверженцы повадились спать бок о бок, а грязную землю полей сменила сухая, бесплодная почва да голые камни.
– Та ученая, Доротея Имзель, – уточнил Ночной Король.
– И что она выведывает? – спросила Лилиат.
Она тоже говорила понизив голос, хотя их со всех сторон окружали бойцы Бискарэя.
– Ее занимают старые сказки. Те, что мы детям рассказываем. Или слышали, когда сами были детьми, – сказал Биск. – Про Погибель Истары, про Паллениэля…
– И что ей сообщили?
– Две расхожие побасенки, которые она наверняка и без того знает. Более ничего. Ну, одна о том, что мы-де нагрешили превыше всякого искупления, и Паллениэль проклял всех истарцев, и никогда-то нам от этого проклятия не избавиться. А вторая – ее в Сарансе очень не любят, – что якобы в Небесах случилась война и вражеские ангелы прокляли нас, да так, что сам Паллениэль помочь нам не сумел. В общем, какую версию ни возьми – приговорены мы навечно. Признаться, мне аж самому любопытно, как на самом деле все обстоит…
– Я же говорила тебе. Паллениэль никого не проклинал. Это его враги вызвали к жизни зольнокровие и чудовищ, – сердито сказала Лилиат, поворачиваясь, чтобы извлечь колючку, впившуюся в бок. – На Паллениэля скопом напали другие Архангелы, подстрекаемые своими кардиналами и высшим священством. В итоге он оказался изгнан… но мы вернем его. Все вернется на круги своя, Биск!
– Но что, если вражеские Архангелы вновь нападут?
– Паллениэля застали врасплох, – сказала Лилиат. Эту ложь она произносила с давних времен, слова слетали с языка легко и привычно. – Его икону носила старая и слабая женщина, кардинал Элсишерон. Когда Паллениэль вернется, это случится потому, что его призову я . И я направлю его на наших врагов. Теперь все станет по-другому! Все будут исцелены. Монстры исчезнут. Истара снова вознесется к величию…
Биск кивнул. Его лицо едва виднелось в наползающей темноте, в тени камня. Даже Лилиат с ее сверхчеловеческим зрением не могла разобрать его выражения.
– Но на что тебе те четверо? – спросил он. – Дескарэй. МакНил. Дюпаллидэн. Имзель. Они даже не истарцы…
– Хватит вопросов, – раздраженно сказала Лилиат. – Успокойся пока и на том, что мне они нужны в храме. Живыми и здоровыми.
– Но…
– Я все сказала, – сквозь зубы ответила Лилиат. – Проследи, чтобы мой приказ был исполнен.
– Как всегда, – ответил Биск. – Да свершится воля твоя…

– Видывала я перевалы и повыше, – фыркнула Агнес.
– По-моему, там холодно, – сказал Анри. Последние три дня он постоянно кутался в толстый плащ. Конечно, плащ был форменный: черная шерсть, опушка из серебристой лисы. Такие носили все мушкетеры. Анри плотнее запахнул его. Солнце только-только встало, небо было ясное, но никакого тепла в воздухе не ощущалось. – В смысле, там, кажется, еще холоднее, чем тут…
– Скажи спасибо за плащ, – заметила Доротея. – У отверженцев, небось, ничего похожего нет.
– И за погоду спасибо скажи, – добавил Симеон. – Запросто могло быть куда холоднее. И сыро притом. Нам пока что очень везет!
Они стояли все вместе наверху невысокой гряды. Вдоль нее текла безымянная речушка, отмечавшая границу между Сарансом и Истарой. Внизу виднелся широкий брод с галечным дном. Его выделяли разрушенные каменные устои – все, что осталось от старого моста еще имперских времен. Дорога – вернее, тоже лишь остатки древнего большака – прямой линией тянулась от брода на подъем, достигая распадка в горах на юго-западе. Высота перевала составляла примерно две трети от пиков, расположенных по обе стороны. Тот и другой представляли собой два громадных рога из серого камня, с вершинами, закованными во льды и снега.
Четверо стояли спешившись. Их лошади паслись в загоне поодаль, вместе с остальным табуном экспедиции. Это был последний привал в Сарансе, возле деревни под названием Монталлар. Когда-то здесь шла тихая жизнь, но теперь кругом деревни выросло большое и шумное временное поселение. Здесь расположились гражданские, пришедшие в хвосте экспедиции. Им не будет позволено идти в Истару. Они проводят туда своих любимых, клиентов или врагов, а сами останутся ждать, пока те вернутся. Или не вернутся…
Старая дорога на перевал выглядела в некоторых местах слишком разбитой и покореженной: лошади там навряд ли пройдут. Поэтому Дартаньян и Рошфор приняли решение: далее экспедиция проследует пешим ходом. Шесть фальконетов и порядочный запас ядер и пороха, а также всю необходимую поклажу понемногу перевезут мулы. Своего рода мулами предстояло поработать и отверженцам. Им были поручены палатки, заостренные колья для палисада, провизия, вода, порох и пули, связки хвороста… и еще многое, многое другое.
Агнес, хорошо помнившая военные рассказы своей матери, настояла, чтобы ее друзья навьючились гораздо основательнее, чем они предпочли бы. Теперь каждый оказался тяжко нагружен провизией на несколько дней, бурдючком с водой, сменной одеждой и двумя толстыми одеялами. Это не считая шпаг, мушкетов и патронташей.
Тем не менее друзья считали, что им повезло. У них имелись мушкеты вместо алебард, составлявших вооружение половины мушкетеров, поборников и гвардейцев короля. В основном эти солдаты упражнялись с алебардами ради церемониальных выходов во дворцах королевы и кардинала, а также в доме короля. Теперь алебарды должны были послужить тяжелым оружием ближнего боя против панцирных чудищ.
Некоторым раздали гранаты. Солдат отбирали тщательно, предпочитая людей спокойного нрава и при этом отличных метателей. Анри остался очень разочарован: его гренадером не выбрали. Все почему-то сочли, что он ни одним, ни другим качеством не обладал, хотя он не был известен как человек с явным отсутствием оных.
Симеон от мушкета отказался. У здоровяка и так имелся дополнительный груз: хирургический набор и всякий врачебный припас. Одному королевскому гвардейцу хватило ума сострить: дескать, мушкетер без мушкета напоминает евнуха. Шуточка прозвучала всего один раз и более не повторялась, а шутнику предстояло лечиться от последствий контузии.
Анри прохватило ознобом, когда он увидел, как разведчики из числа мушкетеров и поборников первыми среди авангарда начали переходить реку. Они шли вброд, повесив сапоги на шею и держа над головами длинноствольные охотничьи ружья, которые неизменно предпочитали. Река имела небольшую глубину, вода доходила разведчикам едва до колен, но Анри прекрасно знал, насколько она холодна. Еще он знал, что не далее чем через полчаса и ему предстояло лезть в эту воду. Авангард есть авангард!
– Странно думать, что вон там уже Истара, – сказала Доротея, указывая на горы. По склонам росли реденькие березы с рябинами, выше начинались голые скалы. – Горы как горы, на вид совершенно как здесь. Вот только наши ангелы там к нам не явятся, а местный Архангел когда-то собственный народ уничтожил…
– А ты ждала, что мы увидим какие-то вещественные приметы Погибели? – спросил Симеон.
– Нет, – ответила Доротея со вздохом. – Просто интересно. Полномочия ангелов и земные границы, оказывается, имеют глубокую связь. Я вот уверена – и то и другое выдумано смертными. Думается, мы скорее навязываем ангелу сферу его ведения, чем изучаем ее…
– Тихо! – предостерег Симеон.
И быстро оглянулся по сторонам. Но, похоже, никто либо не услышал Доротею, либо не обратил внимания на сказанное ею.
– Что? – спросила Доротея. – Я просто думала вслух.
– Не надо, – посоветовал Анри, – думать вслух, когда мысли отдают ересью!
– Не говорила я никакой ереси, – возразила Доротея, но слишком громко, чем и заслужила новое всеобщее «Ш-ш-ш!».
– А выглядело очень похоже, – заметил Симеон. – Мы же собирались ни во что такое не ввязываться, помнишь?
– Да, да, – согласилась Доротея и испустила долгий вздох. – Как бы я хотела обратно в Бельхоллу! Там люди умеют разумно беседовать…
– А я бы не отказался даже от того лошадиного денника в Новом дворце, – проговорил Анри.
– А мне бы в госпиталь… – сказал Симеон.
– Да что с вами со всеми? – спросила Агнес. – Вас приняли в мушкетеры! Мы в военном походе! Нас ждут богатство и великая слава!
– Только на то и надежда, – слегка просветлел Анри. В памяти снова всплыл сундучок с двойными дельфинами. Тяжесть золотых монет на ладони была такой явственной, такой ощутимой…
– Полагаю, там могут найтись настоящие  ценности, – созналась Доротея. – Мне библиотекарь намекнула. Давно утраченные книги, всякие документы…
– В любом случае скоро разберемся, – прагматично заметил Симеон.
И указал туда, где трубач капитана Дартаньян готовил свой инструмент, собираясь трубить общий сбор авангарда. После чего, несомненно, вскоре должен был последовать троекратный сигнал, означавший: «Вперед шагом марш!»

Тремя часами позже настал черед Лилиат переходить реку. Она шла в толпе тяжело навьюченных отверженцев. Границу она почувствовала задолго до того, как взобралась на гряду и смогла посмотреть на ту сторону – сквозь тучу пыли, поднятой прошедшими впереди. Впрочем, у нее покалывало кожу и сердце билось быстрее вовсе не из-за близости Истары. Это действовал на нее Паллениэль. Растерзанный, рассеянный, Архангел все-таки присутствовал в Истаре явственнее, чем где-либо еще. И его присутствие станет еще ощутимее, когда скопище отверженцев приблизится к храму.
Очень скоро она снова заговорит с ним. Впервые с того времени, как очнулась в могиле святой Маргариты. А потом… еще немного – и они будут вместе. Лилиат улыбнулась, но улыбка тотчас исчезла.
– Поднимайся! Хватит рассиживать! – выкрикнула одна из самых злобных охранниц. Другие стражники звали ее Рейнетт, но отверженцам полагалось обращаться к ней просто «сьёр» – и при этом голов не поднимать, в глаза не смотреть.
И конечно, Рейнетт не тащила большой плетеной корзины вроде тех, что несли на спинах почти все отверженцы. Корзины, набитые свинцовыми пулями и бумажными гильзами для мушкетов, были даже тяжелее охапок кольев, унесенных предыдущим отрядом, и уступали, возможно, лишь грузу водоносов, шедших следом. Лилиат – хромую старуху – освободили от корзины по возрасту и увечью, но все-таки вручили мешок мушкетных пыжей. Она несла его на плече.
– Живей, живей! Шевелись! – вновь заорала Рейнетт и мимоходом огрела ближайшего отверженца древком алебарды по ногам сзади: удар болезненный и обидный, но не калечащий. – Путь сегодня неблизкий, во-он туда на гору лезть! Вам там понравится – проветритесь! Шевелись, поднимай вьюки!
– Она умрет первой, – пробормотал Биск, поудобнее устраивая груз на спине и потуже завязывая спереди серый оборванный балахон. – Заберу-ка я ее плащ, а ее свяжу и оставлю в снегу, чтобы хорошенько помучилась… Ты же говорила, там снег будет?
– О да, – с улыбкой ответила Лилиат. Счастье переполняло ее: с каждым шагом она приближалась к мерцающей тени Паллениэля, к достижению цели всей своей жизни. – Будет снег… когда понадобится.
Ее настроение в какой-то мере передалось отверженцам, окружавшим Лилиат. Люди зашагали быстрее, походка стала пружинистее. От ближнего окружения это передалось дальнему, и вскоре вся масса серых носильщиков задвигалась проворнее. Пришлось прибавить шагу и стражам. Это им не понравилось, они начали чаще орудовать кулаками, сапогами, древками алебард. Не кричать же, действительно, «Помедленней!». Могут услышать офицеры или, что хуже, солдаты других подразделений…
Когда передовые отверженцы приблизились к броду, толпа начала шушукаться, шептаться, роптать. Нет, никаким бунтом даже близко не пахло: люди по-прежнему шагали вперед, не делая попыток напасть на свою стражу или хотя бы сделать что-то, противоречащее прямому приказу. Над толпой витало всего одно слово, тихое, как дыхание, но в повторении полутора тысяч уст обретавшее силу морского прибоя:
– Истара. Истара. Истара…
Лилиат, как и все, услышала его и улыбнулась, подходя к реке. Она чувствовала крохотные искорки Паллениэля в отверженцах, окружавших ее. Чувствовала и монстров на дальних склонах гор, хотя чудищ было немного, и держались они разрозненно. Рано или поздно твари придут, привлеченные ею, – в этом, увы, ей уже пришлось убедиться. Сто тридцать семь лет назад она бежала вниз с этого самого перевала, вот по этой самой дороге и через брод… пока ее стража с мужеством обреченных отбивала атаки чудовищ. Тех самых, что уже начинали подтягиваться сюда…
Они учуют ее присутствие, как только она ступит на землю Истары. Лилиат являлась для монстров живым маяком. По мере того как она начнет пользоваться магией, этот маяк начнет становиться все ярче. Разгорится огонь, созывающий тварей со всех уголков Истары. Они придут, желая убить ту, что когда-то сделала их такими. Разума у них осталось немного, но инстинкты работали с удивительной силой. Они знали: эта женщина была как-то связана с причиной их неестественно долгого, мучительного существования. Добраться до нее, убить ее – и все завершится…
Усмехнувшись про себя этой тщетной надежде падших созданий, Лилиат вступила в поток. Ей не было дела до леденящей хватки воды, болезненных вскриков отверженцев и ругани стражи. На середине реки Лилиат с головы до пят охватило удивительное тепло, а в ушах, перекрывая шум несущейся воды, зазвучали серебряные колокольчики. Лишь она одна слышала их.
Я здесь,  прозвучал мысленный голос Паллениэля. Очень тихий, но вполне явственный. Я тебя жду… 
Лилиат на краткий миг прикрыла глаза и обхватила себя руками, наслаждаясь этой связью.
Дева Элланды возвратилась в Истару. Совсем скоро все будет хорошо.
По крайней мере, для Лилиат.

В далеком от пограничья Лютейсе кардинал Дюплесси вновь услышала пугающий дробный стук и возню иконы Ашалаэли. Долетел низкий предупреждающий звук расстроенной арфы. Кардинал кое-как приподнялась на постели. Потом, пошатываясь и щуря глаза, вошла в поток солнечного света, падавший из окна. Она пыталась позвать, но горло совсем пересохло, а язык отказывался повиноваться.
До конторки она добралась ползком. Попыталась подняться… Икона Ашалаэли не просто вибрировала и гудела. Она испускала резкий белый свет, затмевавший даже солнечные лучи. Кардинал никогда прежде такого не видела.
– Ашалаэль…
Она кое-как сумела хрипло прошептать имя, но дотянуться и коснуться иконы оказалось превыше ее сил. Тем не менее ощущение присутствия Архангела в комнате стало расти. Ашалаэль проявлялась: удар громадных крыл прозвучал подобно грому или выстрелу пушки. Оконные рамы содрогнулись, разбитые стекла полетели осколками. Потом грянули фанфары тысячи труб, похоронившие тревожные крики и голоса по ту сторону двери.
Маг-убийца! Маг-убийца!  – прокричала Ашалаэль в сознании кардинала. Каждое слово тонким клинком пронзало мозг.
– Не понимаю, – прошептала Дюплесси.
Она убивает ангелов! Останови ее! Останови! Останови! 
Кардинал не ответила – попросту не смогла. Ее пальцы соскользнули с края конторки. Мышцы и сухожилия утратили силу и более не могли удерживать тело. Старая женщина завалилась набок с глухим шлепком, почти беззвучным после царственного явления Архангела. Ярко-алая кровь хлынула из ее глаз, носа и рта – видимый знак того, что ее разум, и без того ослабевший, не смог выдержать мощи крика Архангела.
Ашалаэль, лишенная вызывающего, вернулась на Небеса. В тот же миг дверь комнаты кардинала растворилась настежь. Разом влетели Антон, Робард и трое поборников, размахивающих мечами… и замерли, словно налетев на стену. Властительница всех их судеб, много десятилетий правившая ангелами и людьми, лежала мертвая на ковре.

31

На перевал поднимались короткими перебежками. Авангард то и дело вступал в схватку с одиночными монстрами. Чудища, страшные противники в ближнем бою, оказались очень заметны на голой земле, среди скал. Их с легкостью обнаруживали. Солдаты тотчас останавливались, выстраивались в шеренгу и давали несколько залпов. Чаще всего мушкетный огонь разил тварей насмерть. В других случаях с израненными монстрами без большого труда расправлялась полудюжина алебардщиков.
Четыре-пять таких успешных столкновений – и люди заметно повеселели. Исключением, пожалуй, являлись Дартаньян, Рошфор и некоторые ветераны, не разделявшие новообретенной веры, что в дальнейшем так и предстоит биться с монстрами, бродящими по одному, в худшем случае по двое. А раз так, сотня мушкетеров наверняка разделается с одиноким монстром, замеченным в трех сотнях шагов! Так думали рядовые, но командиры прикидывали: что будет, если набежит сразу сотня превращенных? Или тысяча?..
Как и все, кто следовал за боевым авангардом, Доротея приостанавливалась осмотреть убитых чудовищ. Тем более что появлялся достойный повод взять маленькую передышку на долгом и тяжелом подъеме. Вдобавок художницу завораживало многообразие попадавшихся тварей: все они оказались разными. Некоторые были двуногими и прямоходящими, другие бегали на четырех, а у одного чудища обнаружилось множество ног. Доротее не довелось видеть его в движении, но, наверное, оно носилось по-тараканьи. Иные были закованы в многоцветную чешую, других покрывала толстая бугристая шкура, серая или пурпурная, третьи обросли свалявшимся мехом – белым, рыжим и бурым. Все варианты неплохо защищали от пуль и клинков. Большинство ран выглядело поверхностными. Убивало монстров скорее количество поражений. Лишь иногда свинец или сталь находили слабое место, где и причиняли увечья.
Симеон, шагавший глубже в тылу, тоже склонялся над чудовищами, исследуя раны. Он пользовался зондом, линейкой и пинцетом, а то и ножом, чтобы вскрывать раны. Для этого требовалась вся его сила, временами Симеон даже мечтал о большой ампутационной пиле, ехавшей на вьючном муле среди госпитального имущества.
Еще доктору очень хотелось провести полное анатомирование, но на это не было времени. В любом случае даже мимолетное исследование подтверждало сказанное Дартаньян: все монстры оказались различными, так что слабые зоны не повторялись. У всех имелись своеобычные шкуры, костяные панцири или хитиновая броня. Ее толщина менялась непредсказуемо, отражая столь же многообразное внутреннее устройство. У них даже внутренние органы были расположены у каждого по-своему. Все имели что-то вроде сердец, но и те гнали и качали по жилам серую золу, служившую чудищам кровью, не повторяясь в строении.
– Пошли, Симеон, – сказал Анри. – Чего доброго, будет у тебя еще материал…
– Мне бы еще несколько минут, – отозвался Симеон. Он изучал левый глаз поверженного монстра. Тот был оснащен прочным прозрачным веком – доктор двигал его туда-сюда кончиком ножа.
Анри покачал головой:
– Уже все прошли, кроме арьергарда. Ты что, один остаться здесь хочешь?
– Что?..
Симеон огляделся и невольно вздрогнул – сверху донесся очередной залп мушкетов, отдавшись эхом в скалах по сторонам. А рядом, кроме Анри, никого не было видно. Лишь впереди виднелись несколько стражников, уводивших по тропе толпу отверженцев, да снизу, рассыпавшись по склону, приближалось пятьдесят или шестьдесят мушкетеров с поборниками. Это подходил арьергард.
– Нет, отставать я не хочу, – ответил Симеон, быстро собирая инструменты и упаковывая их в сумку.
– Я так и думал, – заметил Анри. Плотнее завернулся в плащ и тяжелым шагом двинулся дальше. Симеон следовал за ним по пятам.

Пережив дюжину схваток, экспедиция все-таки вышла на самый верх перевала раньше задуманного – вскоре после полудня. Все тут же занялись разбивкой укрепленного лагеря, лишь дюжина разведчиков продолжила путь, ища боковые тропинки и какие-нибудь подсказки к тому, где именно находился храм Паллениэля Достославного, выстроенный Лилиат, и как туда можно добраться. Во всяком случае, за время подъема ничего вразумительного найти им не удалось.
На самом верху, перед спуском на ту сторону, обнаружилась площадка, на удивление плоская. Возможно, ее выровняли еще имперские строители в давно прошедшие времена. Она была узкая и длинная, огороженная высокими скальными стенами пиков, вздымавшихся по сторонам. Особую выгоду составляли древние защитные стены, каждая в полутора сотнях шагов от высшей точки перевала, так что строителям палисадов осталось лишь заполнить прорехи да надстроить стены камнями, которых вокруг валялось предостаточно. Хотели еще огородиться рвом, но это намерение пришлось оставить: на глубине всего лишь пары футов лопаты уткнулись в сплошную скалу. Достаточно, чтобы вырыть ямы под колья для палисадов, но не более.
Между двумя такими линиями обороны с запада и востока и разместилась экспедиция, и здесь в самый первый раз оказался бескомпромиссно выдержан план расположения отрядов.
Шатры Дартаньян и Рошфор поставили в самом центре площадки, тот и другой – в окружении палаток избранных бойцов, назначенных телохранителями. Большая часть палаток мушкетеров и поборников выстроилась в полусотне шагов от западной линии укреплений. Оттуда ждали опасности: дальше шел спуск в глубину истарских земель. Здесь же поставили четыре из шести фальконетов. Их устроили повыше на склоне, каждый – на насыпи из утоптанной земли и камней, укрепленной кольями, которые остались от палисадов.
Палатки гвардейцев короля поднялись с другой стороны, обращенной к Сарансу, вытянувшись вдоль восточной стены и палисада. Два фальконета перекрывали направление, откуда нападений ждали в последнюю очередь.
Бойцы городской стражи не были заняты в обороне укреплений. Их палатки виднелись в середине, недалеко от командирских шатров. Они окружали большую площадку, отведенную под ночлег отверженцев… Если, конечно, тем удастся заснуть без палаток и какого-либо иного укрытия, лишь под грубыми одеялами, которых выдали аж по две штуки на душу.
Госпиталь и складские шатры развернули в северной части стоянки, на плоском месте, прямо под почти отвесной скальной стеной. Пороховой склад устроили в южном конце, под нависшим утесом. Артиллерийские часовые прохаживались в полусотне шагов. Эту черту никто не должен был пересекать с зажженными спичками, курительной трубкой или длинными, чиркающими шпорами. Сюда не допускалось ни открытого огня, ни чего-либо способного высечь искру.
Когда были воздвигнуты, увязаны и укреплены последние части двух палисадов, людям раздали дрова. Вскоре там и сям в лагере затрещали, замерцали костры. Начались в целом добродушные споры о том, кому и что именно предстояло готовить, люди потянулись за провиантом. Составлялся и переделывался порядок дозорной службы – и принимался с той или иной степенью недовольства.
Все вроде шло своим чередом – оборона организована, лагерь разбит споро и с соблюдением всех правил… и все-таки над перевалом витал дух смутной тревоги. Особенно загрустили поборники: здесь они не могли разжечь костры привычным способом, с вызовом Зимитаэля. Или призвать Хорсинаэля, чтобы подсушить волдыри на сбитых ногах. Равно как и проделать еще очень многое, в чем они давно полагались на ангельскую подмогу.
Всех загодя известили, что ангелы перестанут отзываться за рекой, обозначавшей границу. Однако неприкрытая правда, сообщенная Дартаньян и Рошфор, в понимании людей за время похода превратилась в некую вероятность. И вот теперь уроженцы Саранса с неудовольствием убедились: их ангелы вправду больше не могли до них дотянуться.
Доротея, конечно же, нашла такое положение дел весьма интересным. Пока Симеон руководил обустройством той части полевого госпиталя, за которую отвечал, Агнес со своим отрядом охраняла отверженцев, строивших палисад, и высматривала монстров, Анри же тайком помогал расчету одного из фальконетов вместо того, чтобы ведать раздачей дров, – Доротея укрылась в их общей палатке в расположении мушкетеров и принялась экспериментировать со своими иконами. Благо Рошфор вернула их ей вместе с книгой Сесили Дженкинс.
Ни Драмиэль, ни Хорсинаэль так и не отозвались ей, как она ни старалась, какую технику вызова ни применяла. Образа оставались всего лишь разрисованными прямоугольничками, лишенными жизни. В конце концов Доротея отложила их и принялась мысленно просматривать именослов небожителей, пытаясь вычленить какого-нибудь истарского ангела. Однако она, похоже, никогда не видела даже имени такого ангела, исключая, конечно, самого Паллениэля. Это, в свою очередь, заставило ее призадуматься, каким же образом вызывали ангелов самые первые маги. Они ведь не знали ни имен, ни сфер влияния – и понятия не имели об иконотворчестве. Ну и как же им все-таки удавалось?..
Наверное, она так и задремала бы, утомленная размышлениями, но тут неподалеку резко прокричала труба. Послышались крики, топот бегущих ног, а потом – гулкий выстрел ближайшего фальконета, беглый огонь множества мушкетов… и стремительная барабанная дробь, призывавшая: «К оружию!»
Доротея высунула голову из палатки. Расчет ближнего фальконета, где наравне с артиллеристами вполне предсказуемо суетился Анри, торопливо чистил дымящуюся пушку, готовя ее к новому выстрелу. Часовые-мушкетеры, только что стрелявшие, – среди них находилась и Агнес – перезаряжали мушкеты, яростно орудуя шомполами. Десятки других мушкетеров со всех ног неслись к палисаду. Отверженцы мчались в противоположном направлении. Дым, грохот, неразбериха!
Доротея подбежала к насыпи фальконета и взобралась наверх, постаравшись при этом никому не попасться под ноги. Помощник канонира спрыгнул вниз мимо нее и убежал к пороховому складу, что-то крича. Анри даже не взглянул на Доротею. Он смотрел на западный склон, прикрывая ладонью глаза от красного закатного солнца.
Разведчики, так уверенно пустившиеся в путь несколькими часами ранее, возвращались бегом. Они летели вверх во всю прыть, с невероятным проворством перелезая через валуны, одолевая рытвины. Похоже, что их надежда спастись заключалась в скорости, и только в ней. Ни мушкетов, ни иного оружия при них не было видно. Доротея быстро пересчитала бегущих. Уходило двенадцать человек, возвращалось всего восемь.
Причина отчаянного бегства, равно как и пропажи четырех людей, виднелась в какой-то сотне шагов за спинами разведчиков.
Сущий прилив монстров…
Десятки чудовищ лезли по склону. На двух ногах, на четырех лапах, даже один многоногий. Иные выглядели даже крупнее Симеона – больше либо длиннее где-то на треть, но большинство сохраняло более-менее человеческие габариты. Двигались там и мелкие, особо юркие, жилистые. И все обладали челюстями не по размеру, утыканными множеством острых зубов. Мелькали когти наподобие звериных и птичьих, всевозможные шипы и шпоры, острые, зазубренные…
Вся эта волна завывала, вопила, шипела, стремительно приближаясь. Звуки, издаваемые монстрами, были не человеческими и не звериными. Они больше напоминали шипение раскаленного металла в воде, скрежет зубов по кости… только в тысячу раз громче и во столько же раз страшнее.
Трое разведчиков, бежавшие самыми последними, слишком отстали. Сразу несколько монстров схватили их, тотчас разорвали в клочья – и передрались над окровавленными кусками. К пирушке присоединялись все новые людоеды. Сплошная орущая, клубящаяся куча-мала оказалась великолепной мишенью для всех мушкетов и четырех фальконетов. Разразилась ружейная стрельба, последовали четыре громовых удара, взвилась густая туча белого дыма…
Залп, казавшийся сокрушительным, лишь раззадорил чудовищ. Ни одно не упало, хотя множество ран и закровоточило серой золой. Передовые дожевывали человеческую плоть, поглядывая друг на дружку и на солдат впереди. Желтые, оранжевые, черные, зеленые глаза… Круглые, почти квадратные, овальные… Странные, страшные и враждебные.
По крайней мере, стрельба заставила монстров приостановиться, пусть и ненадолго.
– Мушкетеры! Прекратить огонь! Заряжайте и ждите команды к залпу! Алебардщики, по местам! Фальконеты! Стрелять по готовности!
Это выкрикивала приказы Дартаньян, вставшая на платформе возле среднего фальконета. Ее голос звучал громко и ровно, придавая спокойной уверенности каждому солдату, кто слышал. Лейтенанты и сержанты передавали команды по цепочке дальше.
Рошфор делала то же самое на правом фланге, где стояли поборники. Доротея видела ее и, казалось, даже слышала приказы, наверняка подобные тем, что отдавала Дартаньян.
Пятерка разведчиков достигла палисада и перебежала в сторону, к старой стене, откуда навстречу уже тянулись руки. Спасшихся подхватили и живо втащили внутрь укрепления. Трое просто свалились, потратив все силы. Один упал на колени, его рвало. Пятый все-таки подбежал к Дартаньян, стал что-то рассказывать.
Среди монстров тоже случилось движение. Уловив его краем глаза, Доротея повернулась присмотреться… и поняла, что движение ей лишь померещилось. На самом деле ей предстало все то же огненное видение, благо угол зрения оказался как раз подходящим, и к тому же она щурилась против солнца. Доротея повела головой, жмурясь как можно плотнее и отводя взгляд… Вот теперь она видела все достаточно ясно. Внутри монстров метались те же тени, что и в отверженцах. Бурлящая тьма, прорезанная вспышками света… сгустки в разных частях чудовищных тел, соединенные словно бы дымными струйками, завитками…
– О! – воскликнула Доротея. – Я их уязвимые места вижу!
– Что? – спросил Анри. Он как раз приготовил запальное отверстие фальконета и отступил прочь, оказавшись рядом с художницей. – Правда видишь?
– А может, наоборот, сильные, – проговорила Доротея. – Там свет и тьма… не знаю, что есть что. Видишь вон того, с желтыми чешуями и гребнем по хребту? Попади ему в основание хвоста, где лапы соединяются.
Анри оглянулся на женщину-канонира. Та покачала головой. Она смотрела на ствол, старательно держа на отлете горящий фитиль.
– Если бы оно смирно сидело, мы, может, и попали бы, – быстро проговорила канонир, но все-таки налегла плечом на длинный бронзовый ствол, сдвинув его на дюйм или два. – Из пушки приходится просто бить в толпу. Тут нарезной ствол нужен, охотничий… Все назад!
Она шагнула в сторону, убедилась, что все отошли, и приложила фитиль. Зашипело, засвистело, струйкой вырвался дым… резкий треск выстрела – и пушка отпрыгнула назад на несколько футов, провернув большие колеса и ударившись в камни, специально наваленные, чтобы она не свалилась с платформы.
– Банники!.. – крикнула канонир.
– Беги к Дартаньян, расскажи ей, куда целиться! – прокричал Доротее Анри.
Сам он схватил длинный банник и окунул его в баклагу с водой, потом быстро загнал его в дуло фальконета и провернул несколько раз, гася последние искры или горящие обрывки бумаги, которой оборачивали заряд.
Доротея спрыгнула с тыльной части насыпи и бросилась к Дартаньян. Капитан что-то рявкнула, последовал слитный грохот мушкетного огня, сильно отличавшийся от прежней разрозненной пальбы. Монстры отозвались жутким визгом – еще громче, еще лихорадочнее и кровожаднее.
Бросив глодать кости жертв, они устремились на приступ. Не было видно ни конца, ни края этой лавине.
– Целься! – взревела Дартаньян. – Без команды не стрелять!

– Они все живы, – доложил Биск.
Лилиат вздохнула с облегчением, избавляясь от своего главнейшего страха. На худой конец, в итоге ей могло бы хватить и одного, но для верности хорошо было бы иметь под рукой всю четверку.
– Мушкетерку сбили с ног, но она отделалась синяками… Там… там есть еще чудища на подходе?
– Да, – ответила Лилиат. – Правда, сюда они доберутся не скоро, да и снег задержит их на подъеме. А тогда они нам уже не помешают.
– Пока снегом и не пахнет, – заметил Биск, поглядывая вверх. Стояла ясная и холодная ночь, полоску неба между нависшими скалами усеивало множество звезд.
– Снегопад будет, – промолвила Лилиат. – Уж не сомневаешься ли ты во мне, Биск?
– Нет, нет, – пробормотал Бискарэй.
Горожанин, он чувствовал себя не в своей тарелке в этой стылой глуши, на перевале, продуваемом ледяными ветрами… где они еще и едва отбились от монстров. Те лезли и лезли, так что в конце концов почти всех солдат с восточной стороны перебросили на западную. Ни одно чудище не обратилось в бегство, не отступило. Они просто атаковали, покуда не гибли.
– Кто на воротах?
– Я оставил там Карабен и Ализон-Тэ, они работают носильщиками в госпитале, – сообщил Биск. – Раненых столько, что их просто кладут под скалой, и некоторые лежат прямо перед воротами… Кстати, как они открываются? Я их увидел-то, только когда ты показала, но там ни ручки, ни замочной скважины…
– Они откроются, когда я сочту нужным, – сказала Лилиат. – Где сейчас наши четверо?
– МакНил в госпитале, режет без устали, – ответил Биск. – Очень жалеет, что не работают его иконы. Раненые кричат со всех сторон, ангелов призывают…
– Тебе разве не понравилось, Биск? – спросила Лилиат. – Раненые просят помощи у ангелов, а помощи нет. Прямо как отверженцы…
– Я ждал, что меня это обрадует, – медленно проговорил Биск. – Но вот не получилось.
Лилиат остро глянула на него, однако он ничего не добавил. Просто стоял перед ней, по обыкновению склонив голову – почтительно и послушно.
– А остальные?
– Дюпаллидэн с Имзель у себя в палатке. Вымотались, спят. Дюпаллидэн в артиллерийском расчете весь день воевал. Имзель… она сумела рассмотреть уязвимые места монстров. Она указывала их Дартаньян, а та командовала огнем. Потом кто-то дал Имзель нарезное ружье, и она неплохо из него стреляла… Так что даже не знаю, удалось бы без нее выстоять или нет.
– Да, у нее есть ви́дение, – задумчиво проговорила Лилиат. – Свойство редкое, но ничего неожиданного, особенно в ее случае. И она способна быстро делать иконы. Быть может, именно она… мы столь схожи…
– Именно она?..
– Это не твоя забота, – сказала Лилиат. – Передай остальным: все должны быть наготове, чтобы по…
– Эй, вы двое! А ну, давайте живо оттуда!
Лилиат и Биск стояли между рядами палаток, принадлежавших страже. Их было непросто заметить в серых одеждах, в тени палатки, укрывшей их от лунного и звездного света. Лишь движение привлекло взгляд стражницы, проходившей вдоль ряда палаток. И вот теперь она шла к ним с самым воинственным видом, перешагивая оттяжки и держа алебарду наготове.
Это была та самая Рейнетт, обидчица, которую Биск мечтал покинуть связанную в снегу.
– У вас работы полно! Палисады надо чинить! Сачковать взялись, понимаешь, хреновы серожопые!
В ладони Биска возник тонкий нож. Лилиат улыбнулась. Рейнетт сбилась с шага и открыла рот, собираясь позвать на помощь, но в это время Биск метнул нож. Тот полетел без промаха, попав стражнице прямо в горло. Рейнетт выронила алебарду и схватилась за воткнувшийся нож, задыхаясь и кашляя кровью. В руке Биска появился второй нож, но метать его он не стал. Глаза женщины закатились, она повалилась на матерчатую стену ближней палатки и съехала по ней, заливаясь кровью и оставляя длинный след, казавшийся черным в лунном свете.
– Отлично, мой Биск, – с одобрением сказала Лилиат. И легонько поцеловала его в висок, чуть пониже обрывка ткани, что он намотал на голову в тщетной попытке согреть уши. – Как я и говорила, сообщи всем: пусть будут наготове. Ждите знака…
– Не следовало бы тебе здесь оставаться, – предупредил Биск, возвращаясь забрать свой нож. Клинок крепко засел в горле стражницы – пришлось его расшатывать, чтобы вынуть. Жизнь еще теплилась в женщине, и Биску пришлось приплясывать, уворачиваясь от струй крови.
– Я буду у ворот, там, где госпиталь, – сказала Лилиат. Развинтила свой посох, деля его на две половинки, перевернула обе и вытряхнула целый поток иконных колец и брошей, чтобы уложить их в кошель под изорванным балахоном. Как и прочие отверженцы, она куталась в одно из своих одеял, как в плащ, хотя не нуждалась в спасении от холода. – Итак, ждите знака.
И она ушла в одну сторону, а Биск – в другую. Всего лишь двое отверженцев из множества, что трудилось повсюду, либо пряталось, либо пыталось удрать с перевала обратно в Саранс. Стража вполсилы пробовала призывать их к порядку. Слишком многие из них погибли, были ранены или тряслись от холода на западном палисаде, только надеясь, что новые монстры не появятся прямо сейчас.
Выходя из-за палаток, Лилиат подобрала брошенную кем-то корзину. Согнувшись в три погибели, она потащила корзину к северной части площадки, где развернули полевой госпиталь. Его не составляло труда отличить: этакое пятно яркого света в сумрачном лагере. Там развесили множество масляных ламп, чтобы докторам, лишенным помощи ангелов, было хоть немного проще заниматься своим делом.
Приблизившись, Лилиат оказалась вынуждена обходить мертвых, уложенных за пределами освещенной площадки. Утром живые озаботятся их погребением… скорее всего, попросту завалят камнями. Каменистая земля не позволяла толком вырыть могилы, а дрова уже подходили к концу. Лилиат вновь улыбнулась. Она могла бы знатно помочь, вызвав Ирраминиэля, истарского ангела, ведавшего огнем и часто использовавшегося для кремаций… Вот только у нее были иные планы на Ирраминиэля.
Там, где горел свет и суетились врачи, рядами лежали раненые. Ждущие или уже дождавшиеся внимания. Многие лежали неподвижно, близкие к смерти. Большинство корчилось, кашляло, стонало… и хватало за одежду всех проходивших, умоляя помочь.
Страдальцы призывали ангелов, особенно Ашалаэль, начисто позабыв, в какой стране находятся.
Лилиат обошла центральную часть госпиталя и измазанных в крови докторов, склонившихся над столами на козлах. Ее путь лежал мимо раненых и убитых – к скальной стене.
Эта стена, казалось, являла собой единый монолит сероватого камня, возносившегося на сотни футов отвесно вверх, до соприкосновения с другой громадной плитой чуть дальше от края. Вся гора до самого пика была нагромождением чудовищных плит, как бы прислоненных друг к дружке.
Лилиат села наземь, прислонившись спиной к камню. Поставив корзину рядом с собой, она принялась надевать иконные перстни, прикалывать к рабочей блузе броши с образами. Поборник, лежавший поблизости, наблюдал за ее действиями. Глаза раненого поблескивали в звездном свете, тело выглядело темным силуэтом на скудно освещенной земле. Он пытался закричать, поднять тревогу, но лишь жалкий хрип вырывался из горла.
Лилиат не обращала на него внимания. Она уже коснулась иконы первого ангела, что был ей необходим. Сила по имени Хейраэль ведала взаимодействием воздуха и воды, притом конкретно в северо-восточных землях Истары.
Хейраэль отозвалась очень неохотно: она знала, кто́ вызывает ее. Воля Лилиат, как всегда, возобладала. Ангел попытался грянуть в трубы тревоги, поднять на ноги всех вблизи… Лилиат пресекла это намерение. Хейраэль хотела забить крыльями – метафизическим эквивалентом того, что люди описывали как крылья, – но непреклонная воля Лилиат возбранила и это.
Хейраэль оставалось лишь подчиниться. Сновать в небе, собирая ветер и сырость.
Скоро пойдет снег…

32

Ближе к полуночи Дартаньян и Рошфор встретились у середины западного палисада, возле уничтоженного фальконета номер три. Устье бронзового ствола едва виднелось из-под туши огромного монстра: тот, прорвавшись внутрь укрепления, ненадолго завладел фальконетом и размахивал им, точно дубиной. Рыхлую бородавчатую шкуру усеяли дырки от мушкетных пуль и вкривь и вкось исполосовали удары алебард и мечей. Из ран ленивыми струйками еще сочилась зола.
– Я спустилась на полторы мили вглубь Истары, – сказала Рошфор. – Никаких монстров. Вообще никакого движения под луной, насколько я рассмотрела невооруженным глазом и в зрительную трубу. Как ни быстро они передвигаются, сомневаюсь, чтобы они вновь напали прежде рассвета… если вообще нападут.
– Еще одна атака вроде той, что произошла, и нам конец, – негромко ответила Дартаньян. На левой руке под самым плечом у нее белела повязка, пятно человеческой крови на ней казалось еще ярче по сравнению с лужицами золы, истекавшей из монстров. – Думаю, нужно дать войску несколько часов отдыха, после чего отступить назад, через нашу границу.
Рошфор, счастливо избежавшая ранений, устало кивнула.
– Дюфрень… одна из моих разведчиц… она говорит – они видели храм.
– Как!..
– Буквально за несколько минут перед тем, как натолкнуться на чудищ. Дюфрень оглянулась на лагерь и заметила высоко на горе медный шпиль. Храм здесь, наверху. Почти прямо над нами.
Рошфор указывала рукой на северный откос.
– Дюфрень не рассмотрела никакой тропки туда, – продолжала она. – Похоже, дорога или проход начинается где-то за перевалом.
– Рошфор, у нас нет никакой возможности прорваться туда, – сказала Дартаньян. – Отступление – единственный…
– Никаких возражений, – мягко проговорила Рошфор. – Я просто решила, что вам следует знать. Честно говоря, я даже несколько удивлена, что городская стража до сих пор не сбежала. Как и гвардейцы короля.
– Некоторые отверженцы обратились в бегство, – сказала Дартаньян и вздохнула. – Право, мне трудно их в этом винить.
Рошфор не ответила. Она понюхала воздух, проследила за тем, как на выдохе тает облачко пара. Стащила перчатку и вытянула руку, поворачивая ладонь кверху и книзу.
– В воздухе что-то меняется; правда, холоднее не становится…
Она подняла взгляд к небу. Дартаньян без промедления последовала ее примеру. До сих пор ночь стояла ясная, звезды и луна ярко светили. Теперь небо быстро затягивало. Гася звезды, надвигался огромный облачный фронт. Буквально в секунды, прямо на глазах командиров, он навис над перевалом, и мир сразу сделался темнее. Единственным светом в сгустившемся мраке осталось оранжевое мерцание ближних сторожевых костров.
– Надо отходить прямо сейчас, – вдруг сказала Дартаньян. Она по-прежнему глядела вверх. – Прежде, чем пойдет снег…
Первая снежинка влетела ей прямо в рот, вторая ткнулась в глаз. Капитан сморгнула… и небо внезапно обвалилось крупными, быстро падающими хлопьями.
– Снег замедлит продвижение чудищ, если они полезут на западный склон, – заметила Рошфор.
– Он и нас тоже замедлит, но мы, по крайней мере, будем спускаться, – сказала Дартаньян. – Вы не возражаете, Рошфор, если мои мушкетеры встанут в арьергарде? Между нами и домом могут таиться монстры, поэтому я предпочла бы, чтобы первыми шли ваши поборники, но никак не стража. Отверженцы понесут раненых. Нужно бросить здесь и припасы, и пушки. Если доберемся до Монталлара – всегда можно будет съесть лошадей…
– Договорились, – сказала Рошфор. – При условии, что не о моем коне речь!
Она коснулась шляпы, отдавая салют, и двинулась прочь, на ходу раздавая приказы поборникам, сопровождавшим ее. Однако ушла совсем недалеко. Что-то вынудило ее остановиться и прислушаться прямо на середине шага, не договорив начатого слова.
Звук казался глухим и далеким, но Рошфор инстинктивно поняла, что раздавался он совсем рядом. Звон арфовых струн, веяние крыл, оборванный рев медной трубы, словно бы поднимавшей тревогу… ощущение пышущего жара, как из внезапно распахнутых дверей кузни…
– Дартаньян! Бегите! – во весь голос выкрикнула Рошфор. – Ложись!
Капитан мушкетеров среагировала мгновенно. Она бросилась наземь – только снег взвился над метнувшимся плащом. Там, где она только что стояла – где обе они стояли мгновением раньше, – взвился немыслимо яркий столб клокочущего огня. Жар был такой, что Рошфор отшатнулась, прикрывая лицо, хотя и стояла в доброй дюжине футов. Огненный столб все рос вверх, снежинки бешено метались кругом и таяли на лету… а потом все вдруг погасло и пропало, как и не было вовсе. Даже дымка в воздухе не осталось.
И, как только погасло пламя, Ночные Трудяги нанесли свой удар.

Симеона схватили сзади. Схватили те самые носильщики, что без устали работали с ним всю ночь, поднося раненых со стороны палисада. Застигнутый врасплох, к тому же предельно уставший после многих часов безангельского хирургического кошмара, Симеон даже не сразу понял, что произошло. Ему стремительно завели руки за спину и смотали бинтом, а едва он рванулся – на голову натянули мешок, а под ребра уперся острый клинок.
– Делай, что скажем, доктор, и выживешь, – сказал голос, грубый и незнакомый. – Иди давай, и без глупостей!
– Но пациенты… – начал было Симеон, но кругом уже раздавались крики, вопли, выстрелы и стальной лязг. Битва возобновилась… но совсем не такая битва, как прежде. Ни рева, ни визга чудищ не было слышно.
– Вперед! – снова приказал голос, и кто-то пихнул Симеона в спину.
Он сделал шаг…

Анри и Доротею врасплох брать не понадобилось – их подвела крайняя усталость. Оба спали в палатке, закутавшись во все плащи и одеяла, в том числе и в те, что принадлежали Агнес и Симеону.
Рев огненного столба и всеобщий переполох разбудили их, но пока они, еще сонные, пытались выпутаться из шерстяных коконов, в палатку проскользнули четверо Ночных Трудяг – и просто потуже затянули намотанные одеяла, прихватив для верности веревками. После чего двое самых сильных головорезов взвалили извивающихся пленников себе на плечи и поспешили к месту общего сбора.

Тем, кто пытался захватить в плен Агнес, пришлось очень несладко. К моменту нападения она сидела на камне, окруженная ходячими ранеными: те собрались у костра возле госпиталя. Отверженец подогревал для них котелок вина. Вино имело странное происхождение – остатки, слитые изо всех фляг и бурдюков и заправленные несколькими палочками корицы, пожертвованными королевской гвардейкой. Та лежала, прислонившись к камню, где сидела Агнес. Раздробленная нога женщины была обращена ступней к огню, большой палец вылез из порванного шерстяного чулка… Агнес и сама сидела, туго перетянутая в поясе повязкой. В бою мушкетерку снес и придавил прорвавшийся монстр. Симеон лично заверил ее, что дело ограничилось синяками, самое большее – несколькими трещинами в ребрах.
Когда с ревом взметнулась огненная колонна, Агнес мгновенно взвилась на ноги, выхватывая клинок. Четверо Ночных Трудяг, отряженных на ее захват, оказались не так проворны. Пока они бросали носилки с мертвым поборником, которого таскали туда-обратно последние полчаса, Агнес заметила, как они достают оружие.
Самый ближний едва успел извлечь дубинку, припрятанную под наброшенным одеялом, – и свалился с проколотой грудью. Второй шарахнулся прочь, избегая подобной же участи, но споткнулся о гвардейку со сломанной ногой, попытался удрать на четвереньках, но был схвачен и поражен в шею. Гвардейка не могла встать, но отлично умела драться в партере.
Третья отверженка, здоровенная бабища, привыкшая к схваткам в темных переулках, к внезапным нападениям и убийствам, оказалась не готова драться лицом к лицу с разъяренной фехтовальщицей. Негодяйка отпрыгнула со всей доступной ей быстротой, парировав выпад Агнес взмахом кинжала, потом рискнула повернуться спиной и кинуться наутек. На свою беду, она недооценила предел досягаемости Агнес – и рухнула, проколотая, с концом шпаги, торчащим из-под грудной кости.
Вот только этот выпад на грани возможного явился ошибкой для самой Агнес. Стоило ей придавить ногой поверженную врагиню, чтобы вытащить шпагу, как четвертый отверженец бросился на нее сзади и крепко приложил по затылку концом заостренного кола, так и не занявшего свое место в палисаде.
Агнес свалилась, но тут же приподнялась, чтобы попытаться снова завладеть шпагой… К ним уже спешил следующий квартет отверженцев. Ночные Трудяги отогнали раненых солдат, пытавшихся вмешаться. Агнес живо связали руки, девушку подняли и бегом поволокли к скальной стене.
Она притворилась, будто потеряла сознание, но не выдать себя оказалось очень трудно. Агнес протащили мимо рядов лежачих раненых, и сквозь щелочку век она увидела… леди Дейемс,  облаченную в серые тряпки. Альбийка стояла у разверстой дыры в скале. Внутри виднелись грубо вытесанные многочисленные ступени, уводившие куда-то вверх, в темноту.
Леди Дейемс? Нет, не вполне. Глаза этой молодой женщины горели властным разумом, она говорила без чавкающего альбийского акцента… и на каждом пальце блестело по иконному перстню. Еще многие и многие иконы виднелись приколотыми к грубому балахону.
– Поспешите! Все ждут только вас!
Агнес окончательно оторвали от земли, и люди, несшие ее, побежали быстрее. Она ощутила, насколько они боялись этой женщины, насколько мгновенно ей подчинялись. Агнес перехватили так, чтобы ноги не волочились по ступеням. Ее несли вверх по лестнице, вырубленной во чреве скалы!
Где-то позади прозвучали колокольчики, потом – три ноты, идеально сыгранные на арфе. Последовал глухой рокот, словно сама земля подвинулась глубоко внизу. Ступени дрогнули под ногами носильщиков, они замешкались, даже на мгновение опустили свою ношу, но гул и содрогания прекратились, и Ночные Трудяги вновь подхватили Агнес.
– Она в сознании, – сказала не-Дейемс. – Заставьте ее идти.
Отверженцы поставили Агнес на ноги. Она попыталась продолжить обман, обмякнув на ступеньках.
– Что за жалкий спектакль, – сказала женщина. – Если хочешь валяться без чувств, чтобы тебя несли, как мешок с мукой, – пожалуйста, мои люди не возражают… Но лучше, если своими ногами пойдешь!
Агнес чуть-чуть подумала, потом медленно поднялась. С руками, связанными за спиной, это оказалось не очень-то просто.
– Кто ты? – прохрипела Агнес. Во рту было полно кровяных сгустков: должно быть, она прикусила язык, когда ее стукнули по голове.
– Лилиат, Дева Элланды.
Агнес закашлялась, выдавив всего одно слово:
– Что?..
Лилиат не ответила.
– В сторону! – велела она головорезам. – Я пойду впереди. С девки глаз не спускать! Она наверняка самая опасная из четверых!
Проход оказался совсем узким. Чтобы дать пройти Лилиат, отверженцам пришлось распластаться по стене, зажимая между собой Агнес. Мушкетерка пристально вгляделась в Лилиат, отметив окружавшую ее ауру света: свечение исходило из одной броши-иконы. Значит, она использовала ангела, чтобы озарить себе путь. И вдобавок вызвала кого-то очень могущественного, чтобы открыть и закрыть вход внизу. Однако при этом не выглядела ни капельки утомленной! Не говоря уже о малейших признаках старения. Ни лишней морщинки на лице, ни поседевшего волоска…
Ступени лестницы уводили все вверх, идеально прямо, под неизменным углом градусов в тридцать: определенное свидетельство, что сам этот тоннель когда-то проложили ангелы. Впереди двигалось еще множество отверженцев, кто-то нес фонари. Агнес стиснула зубы, различив громоздкий силуэт Симеона, возвышавшийся над пленителями. Что-то очень знакомое виделось и в облике двоих пленников, обмотанных одеялами. Наверно, это несли Доротею и Анри…
– Зачем вы нас схватили? – спросила Агнес у двоих Ночных Трудяг, что вели ее. – Куда нас тащат?
– Заткнись! – последовал ответ. – Знай шевелись побыстрее!
Агнес переставили на следующую ступеньку, она ощутила ногами камень. Ребра перетянуло болью; Агнес знала, что тело скоро совсем онемеет. Не то чтобы это могло помешать ей драться, подвернись только случай…
Возможно, это случится там, куда их ведут, подумалось ей. Фраза «Куда нас тащат?» выглядела праздным вопросом. Если лже-Дейемс и впрямь Лилиат, как-то выжившая или возродившаяся после стольких лет, а тоннель явно вел куда-то на высоту… в общем, Агнес примерно догадывалась, куда их ведут.
В храм Паллениэля Достославного…

Все было проделано в темноте и притом настолько стремительно, что люди далеко не сразу сообразили: нападавшие являлись вовсе не чудищами, а Ночными Трудягами. Большинство солдат не знало и не могло знать, что их атаковала лишь малая часть отверженцев, а нападение предназначалось для того, чтобы смутить и задержать их, пока достигалась основная цель: захват и похищение четверки друзей.
Избиение начала стража. Эти люди всю дорогу боялись того, что могло случиться, вздумай отверженцы восстать против них. Вот и бросились на серую толпу с алебардами и мечами. Мушкетеры, поборники, гвардейцы короля сперва отстреливались от снайперов из числа Ночных Трудяг, потом принялись палить во всякого отверженца, кто шевелился.
– Бей серяков!
– Это отверженцы взбунтовались!
– Бей их!
– Бей отверженцев! Бей!
Возгласы, полные страха и ярости, слышались со всех сторон, почти заглушая барабаны, созывавшие солдат на посты у палисада, и приказы Дартаньян, Рошфор, младших офицеров, пытавшихся восстановить порядок.
Прошел почти час, унесший еще множество жизней, прежде чем вновь воцарилась дисциплина и уцелевших отверженцев загнали на поле, отведенное им для отдыха. Здесь их окружили стражники пополам с наиболее доверенными мушкетерами, поборниками, гвардейцами короля, выделенными присматривать, чтобы «серяки» снова не обезумели. Остальные солдаты, способные держаться на ногах, заняли позицию на палисадах.
В это время и Дартаньян, и Рошфор находились на госпитальной площадке. Оба капитана стояли на коленях подле умирающей поборницы, лежавшей вблизи каменного откоса. Командиров привела сюда последовательность невероятных, но, по-видимому, правдивых историй. Отверженцы, неожиданно напавшие на стражу, захватившие оружие и устроившие в лагере погром, – все они стремились сюда. Не побежали ни на запад, ни на восток – но и в лагере их почему-то недосчитались…
При этом бунтовщики похитили четверых. Многие видели, как дралась и была схвачена Агнес. Два доктора наблюдали, как уволокли Симеона. Уйма солдат заметила отверженцев, тащивших явно живые, бьющиеся свертки…
Поборница, лежавшая на земле, видела, куда все они подевались. Правда, она едва могла говорить – настолько тихо, что Рошфор была вынуждена лечь рядом с нею и приблизить ухо к ее губам, Дартаньян же рявкнула: «Тихо все!» – и жестом отогнала солдат.
Воцарилась полная тишина, но сказанное поборницей все равно слышала лишь Рошфор. Она слушала тридцать секунд… сорок пять… целую минуту… потом медленно отстранилась и встала, глядя на монолит каменной глыбы… опять на поборницу, которой уже не суждено было снова заговорить…
– Она вызвала ангела, и тот откатил огромный камень, – сказала Рошфор. И наклонилась к самому камню, жестом подзывая одного из докторов, державшего фонарь. – Открылся наклонный тоннель, тянувшийся вверх. Все ушли туда, маг – самой последней. Она приказала ангелу закрыть вход…
– Она? Маг, что наслала на нас огонь?
– Конкретно – леди Дейемс, – сказала Рошфор. – По крайней мере, так сказала Данжин.
– Дейемс? Та альбийка?.. Но ведь она осталась в Лютейсе!
– Нас провели, – сказала Рошфор.
Ее брови сдвинулись в свирепой гримасе, шрам был белее снега, валившего за пределами их убежища. Она нагнула голову, почти упершись в грудь подбородком, вздохнула поглубже и с видимым усилием вновь подняла голову:
– Я вынуждена предположить, что Лилиат и вправду вернулась. Произошло то, чего больше всего боялась кардинал. Поверить не могу! Однако, видимо, все так и есть… Дейемс – Лилиат. Лилиат – это Дейемс. А мы ей лишь помогли!
Дартаньян не ответила. Она подошла вплотную к скале и стала ощупывать ее пальцами, отслеживая едва заметный след, способный в действительности означать присутствие скрытой двери.
– Что толку искать? Данжин сказала – огромный  камень. У нас нет ангелов, способных сдвинуть скалу, – сказала Рошфор. И хлопнула по камню ладонью. – Эх, я-то, дура, совсем соображать разучилась!
– Позвать сюда Дерамий, – бросила Дартаньян ближайшему мушкетеру.
Тот повернулся и убежал.
– На что нам Дерамий? – зарычала Рошфор. – Надо искать другой путь наверх…
– Дерамий – знаток осад, мастер по работе с порохом, многие ее канониры прежде трудились минерами и горняками, – пояснила Дартаньян. – Я нащупала тонкую линию, это периметр двери. Можно прорубиться сквозь камень или взорвать его…
– И погнаться за ними? – спросила Рошфор.
– Естественно, – ответила Дартаньян. – Это сделают мушкетеры. Стража, гвардейцы короля и ваши поборники проводят отверженцев, отступая вниз с перевала.
– Нет! Позвольте мне возглавить погоню! – сказала Рошфор. – Сами командуйте отступлением!
– Все четверо похищенных – мушкетеры, – возразила Дартаньян. – Нам их и выручать, а вы займитесь ретирадой.
– Нет! – снова воскликнула Рошфор. – Это дело церковное! Если там действительно Лилиат… Не знаю, что именно у нее на уме, но догадываюсь, что замысел наверняка несет всем нам погибель. А Доротея… то есть студентка Имзель… я за нее головой отвечаю. Она моя подопечная… моя заключенная… то есть гостья. Я дала слово, что никому не позволю обидеть ее, и… и… и кардинал и королева совершенно точно настояли бы, чтобы с Лилиат разобрались я и мои поборники. Мы справимся лучше всех!
Дартаньян в недоумении склонила голову набок, пристально глядя на Рошфор.
– Не припомню, чтобы вы когда-либо изъяснялись столь бессвязно, Рошфор, – заметила она. – Ваши доводы основательны, но в любом случае вопрос спорный. Может, Дерамий еще не сумеет открыть нам проход… а может, наоборот, всю гору обрушит. Порох все равно предстоит здесь бросать, так почему бы не использовать его сполна и даже с избытком!
– Пожалуйста, Дартаньян, – с мольбой выговорила Рошфор. – Готовьте отход. Берите под начало всех, кроме моих поборников. Позвольте нам побороться, как гласит само наше название…
– Монстры непременно явятся на перевал, – сказала Дартаньян. – Возможно, вам не удастся вернуться тем же путем.
– Для меня это не имеет значения, – холодно произнесла Рошфор. На ее лице вновь стало невозможно различить ни малейшего отражения чувств.
Дартаньян хотела было что-то сказать, осеклась, нахмурилась… и резко выговорила лишь три слова:
– Догоните же их.

33

Ночные Трудяги выбрались из тоннеля минут через сорок. Шагнув в снежные вихри, они оказались на дороге, что тянулась откуда-то из самого сердца Истары и уводила к самым вершинам. Лилиат захлопала в ладоши, и у нее вырвался ликующий вскрик. Они подошли так близко! Они доберутся до храма Паллениэля Достославного как раз к рассвету!
– Нам бы передохнуть, миледи, и о наших раненых позаботиться, – сказал Биск.
Лилиат уже шагала вверх по дороге, и ему пришлось бежать, чтобы догнать ее. Свет ангела, вызванного Лилиат, по-прежнему окутывал ее жемчужным сиянием, намного превосходившим мерцающие огоньки фонарей в руках некоторых отверженцев.
– Нам надо передохнуть! – повторил Биск, поскольку Лилиат не остановилась и никак не показала, что слышит его.
Восхождение случилось под конец долгого и крайне изматывающего дня; Ночные Трудяги еле держались на ногах и практически спали на ходу. Некоторые, совсем выбившись из сил, остались лежать на ступенях. Многие страдали от легких ран, полученных если не в бою с монстрами, то в схватках при побеге из лагеря. Тяжело раненных они бросили.
– Но мы совсем рядом! – выкрикнула Лилиат.
Она стиснула кулаки, пытаясь удержать охватившее ее возбуждение, мешавшееся с яростью: кто смел теперь задержать ее! Годы тщательной подготовки, первая неудача, долгое забытье… Все вело ее к мгновению, уже готовому наступить… Они должны были  непременно достичь храма!
– Нам необходим отдых, – повторил Биск. Смахнул с лица налипший снег и добавил: – И убежище. Тут есть какое-нибудь? На дороге, до храма?
– Это тропа паломников, – сердито ответила Лилиат. – Там есть… были постоялые дворы на всем протяжении. Один должен встретиться чуть повыше, не помню, где именно. Я не знаю, в каком виде он сейчас. Если поднажмем, к рассвету достигнем храма!
Биск замотал головой:
– Не в такой снегопад… Не теперь. Отдохнуть надо.
Губы Лилиат превратились в одну суровую линию. Биск увидел это и добавил:
– Четверо пленных нуждаются в отдыхе больше всех нас.
Лилиат чуть успокоилась, ее кулаки разжались.
– Что ж, – неохотно уступила она. – Сделаем привал на постоялом дворе. Но не более чем на два часа, Биск. Нам надо спешить!
– Спасибо, миледи! – отозвался Биск.
Он обернулся к толпе своих Ночных Трудяг – смутным силуэтам в снежной ночи, невидимым за пределами островков неверного света. Последние отверженцы как раз покидали тоннель. С этого конца он не был перегорожен валуном, здесь имелся лишь обычный люк – правда, отменно замаскированный. Его бережно опустили на место.
– Недалеко впереди есть убежище! – проревел Биск. Голос тонул в летящем снегу. – Помогайте друг другу! Осталось совсем немного! Истара!..
– Истара… – отозвался ослабевший хор.
Отверженцы с трудом отрывали от земли ноги, подпирали плечами тех, кто в этом нуждался. Толпа вновь двинулась по дороге. Лилиат шагала впереди, сгорая от нетерпения. Биск вновь перешел на бег, чтобы с нею поравняться.
– Не так быстро, миледи! – пропыхтел он. – Вдруг там чудовища?
Лилиат чуть помедлила, прикрывая глаза. Она чувствовала снег, падавший на лицо: легкие прикосновения холода, тотчас пропадавшие на ее постоянно горячей коже. Оставались лишь следы влаги, напоминавшие ей о давно прошедших временах, когда она еще не разучилась проливать слезы. Как же давно это происходило, когда еще ребенком она была впервые названа Девой Элланды, чудесно одаренной во всем, что касалось вызова ангелов. Кто-то даже именовал ее Ангел-Магом … пока этому не воспротивилось священство. Тогда оно еще в какой-то мере влияло на то, что творила она…
– Чудовища, – пробормотала Лилиат.
Стоя на месте, она медленно поворачивалась по кругу, открывая свой разум миру вблизи и вдали. Она ощущала крохотные искры Паллениэля, рассеянные повсюду. Искры имели различную природу. Отверженцы вокруг… четверо пленников… монстры. Лилиат скривила губы, найдя группы тварей, поднимавшихся к перевалу – кто по дороге, кто без дорог. Некоторые действительно находились на тропе паломников, но гораздо ниже. Как же она ненавидела этих чудищ, этих превращенных! Ходячее свидетельство ее поражения…
– Вблизи ни одного нет, – сказала она. – Их влечет ко мне, но в еще большей степени – туда, где я вызывала ангелов. Завтра поутру наверху перевала соберется целая орда. Она экспедицию и прикончит.
– Но что…
– Они скоро исчезнут, – прервала Лилиат Ночного Короля, отмахиваясь рукой, словно от докучливых насекомых. Снежинки оставили влажные следы на ладони. – Совсем скоро.
И она опять устремилась вперед, шагая слишком быстро для спутников. Биск бегом догнал ее и схватил за локоть, думая придержать. Она обернулась, как самое свирепое из чудищ, скрюченные пальцы показались когтями… В самую последнюю секунду она задержала удар и лишь похлопала Биска сбоку по голове.
– Я нетерпелива, я знаю, – сказала она и посмотрела назад, где с горем пополам тащились Ночные Трудяги.
Сквозь вьюгу еле угадывались тусклые фонари. Темные, качающиеся тени людей пропадали во тьме. И, что было гораздо важнее для нее, четверо пленников почти скрылись за снежными пеленами.
Пока Лилиат разглядывала эту картину, земля содрогнулась у нее под ногами, и спустя время долетел рокот дальнего взрыва. Лилиат посмотрела на Биска.
– Взрывают порох, который унести не могут, – сказал Биск. – Наверно, решили отступить с перевала. А может, случайно подорвались…
Лилиат медленно кивнула и подняла руку, обводя глазами иконные перстни на пальцах. Подумала было выслать Эсперавиэль – пусть бы выяснила, что там стряслось, – но оставила эту идею. Вызов ангела привлечет монстров к верхней дороге. Вряд ли они успеют перехватить ее, но все же лучше не рисковать!
– Времени мало, – вслух произнесла она. – Мы должны поспешить!
– Да, миледи, – с беспокойством проговорил Биск. Похоже, Лилиат настолько сосредоточилась на необходимости достичь храма, что начисто позабыла их разговор насчет отдыха. – К постоялому двору?
– Да… да, – ответила Лилиат. Тряхнула головой, смахнула снег с лица, вгляделась в белую тьму. – Я припоминаю… точно, был один, совсем близко. За поворотом дороги…
Биск кивнул. Никаких поворотов впереди не наблюдалось. Вокруг царила слишком густая тьма, снег валил слишком густо. Но, как и всегда, Биск поверил своей госпоже. Топая ногами, чтобы хоть как-то согреть их, он последовал за Лилиат вверх и вперед. Ночные Трудяги и пленники поплелись следом.

Анри, далеко отставший от Лилиат, поскользнулся и тяжело упал в снег. Еще в самом низу лестницы отверженцы стащили с него многочисленные одеяла и связали руки. Ему, по крайней мере, оставили плащ, но тот оказался прожжен бессчетными искрами, а меховая опушка и вовсе истлела. Анри лежал в снегу и постанывал, слишком уставший, чтобы пытаться подняться, и только гадал, удастся ли ему хоть когда-нибудь снова согреться. Да, тут в живых бы остаться, а погреться можно и во-вторых…
Отверженцы без церемоний поставили его на ноги и пихнули вперед. Рядом шла Доротея. Художница двигалась с вялой размеренностью мельничного колеса, питаемого жиденькой струйкой воды. Она еле отрывала ноги от заснеженной земли, оставляя на ней не цепочку отпечатков, а скорее сплошные полосы, напоминавшие след от саней.
Когда они с Анри столкнулись плечами, Доротея, повернув голову, посмотрела на него затуманенным взглядом и улыбнулась.
– Там сокровище, – просипела она. – И скорее всего, никаких чудищ.
Анри не сумел как следует улыбнуться в ответ. Он огляделся. Отверженка, что подгоняла его, задержалась в полудюжине шагов позади. Она возилась с фонарем, пытаясь добиться света поярче. Другой ближайший отверженец виднелся в полудюжине шагов впереди.
– Ты вообще понимаешь, что происходит? – шепнул Анри.
Говорить было трудно, в горле окончательно пересохло. Он даже высунул язык, ловя падающие хлопья. Доротея некоторое время собиралась с силами, чтобы ответить.
– Нет, – тихо сказала она наконец. – Но у них еще и Агнес с Симеоном. Их ведут позади…
Анри оглянулся, но увидел лишь отверженку с фонарем и еще какие-то тени, угадывавшиеся в снегу. Он вывернул шею, чтобы получше все разглядеть… опять поскользнулся и упал. На этот раз – прямо на Доротею, сбив ее с ног. Оба растянулись в снегу.
Их подняли и толкнули вперед, принуждая идти.

Агнес видела, как они завалились. Они выглядели тенями среди теней, но мушкетерка узнала их – по силуэтам, по движению. Сама она умудрилась догнать Симеона, и теперь он невозмутимо шел подле нее. Сзади сперва держалась отверженка с фонарем, но не выдержала темпа и отстала. Двое друзей остались в почти непроглядных потемках. Анри с Доротеей, подсвеченные фонарем, двигались в сорока или пятидесяти шагах впереди.
– Я почти уверен, что смогу веревки порвать, – прошептал Симеон. – Меня связали всего-навсего бинтом. Рядом никого нет, никто не заметит…
– Лучше обождать, – предостерегла Агнес. – Их слишком много. К тому же в ее распоряжении множество ангелов, да и бежать отсюда некуда…
– Она?
– А ты разве не видел ее? – спросила Агнес.
– Нет.
– Это леди Дейемс. Или, как она сама мне сказала, Лилиат, Дева Элланды.
– А-а, – протянул Симеон, удостоив величайшее откровение такой вот простенькой оценки. – То-то Анри удивится. Он же думал, а вдруг это все-таки Доротея…
Агнес чуть не рассмеялась – помешали саднящие ребра, крепко связанные руки и талый снег, стекавший за шиворот.
– А как по-твоему, почему они сграбастали именно нас четверых? – через несколько шагов спросила Агнес. – И более никого?
Симеон довольно долго не отвечал. Но спустя несколько десятков шагов все же заговорил:
– Боюсь, это имеет отношение к тому, что видит в нас Доротея. Мы каким-то образом связаны с отверженцами. С Истарой. А через них и с Лилиат.
– Убью эту дрянь, – с величайшей решимостью проговорила Агнес.
– Знаешь, а я тебе верю, – сказал Симеон. – Хоть у тебя и оружия нет, и руки связаны за спиной…
– Насчет связанных рук, – подхватила Агнес. – Я передумала. Воспользуемся преимуществом, пока тут темно! Если правда можешь порвать путы – давай!
Симеон сдавленно крякнул… Что именно он делал, Агнес разглядеть не могла. Она едва различала в темноте его лицо. Но вот он снова крякнул… и что-то едва слышно лопнуло.
– Развяжи меня, – сказала она. – Потом для виду замотаем друг друга веревками, чтобы они не заметили.
Симеон придвинулся вплотную и, шаря на ощупь, выполнил ее просьбу. Потом Агнес, в свою очередь, обмотала его руки обрывками бинта. При этом они поскальзывались и спотыкались, так что отставшая отверженка с фонарем сократила разрыв. Когда слабый свет добрался до них, Симеон и Агнес встали плечом к плечу и зашагали вперед, не поднимая голов.

Крыша постоялого двора успела обрушиться, но стены еще стояли, предоставляя подобие укрытия от снега и ветра. Отверженцы сразу занялись делом: сложили костры из развалившихся стропил, полили маслом из фонарей – и вскоре во всех четырех углах внутреннего дворика запылало жаркое пламя. Начали раздавать воду и съестное. Другое дело, что многие отверженцы сразу заснули, устроившись как можно ближе к огню.
Агнес и Симеон направились к Анри с Доротеей. Их непосредственные охранники либо слишком устали, либо просто не сочли нужным останавливать пленников. Четверо поприветствовали друг дружку усталыми взглядами и уселись в северо-восточном углу, наслаждаясь теплом костра.
Им довелось провести в тишине и покое всего несколько минут. Подошел молодой вожак Ночных Трудяг. Они уже слышали, как отверженцы называли его по имени – Биском, а иногда еще королем. Парень был довольно красивый, властный и – что весьма необычно для отверженца – не нес на себе видимых следов прежних болезней или увечья.
– Вам известно, зачем вы ей? – спросил он, стоя спиной к огню и сверху вниз глядя на пленников.
Вопроса о том, кто такая «она», не возникло – ему даже не пришлось коситься туда, где под аркой когда-то помещались ворота. Там стояла Лилиат, окутанная ярким ангельским светом. Она смотрела вверх, на дорогу. Ей не было дела ни до тепла костров, ни до пищи и воды, раздаваемых во дворе.
– Нет, – ответила Доротея, когда стало ясно, что другие разговаривать не торопятся. – А ты тоже не знаешь?
Биск не ответил. Просто стоял и смотрел на них.
– Она вправду Лилиат? – спросила Агнес.
– Что?.. – воскликнул Анри, вскидываясь.
Доротея лишь молча кивала, как если бы только что услышанное само собой разумелось.
– Она – Дева Элланды, – подтвердил Биск.
– А ты кто такой? – спросил Анри.
– Я – Ночной Король Лютейса, – ответил Биск с едва заметной улыбкой. – Сознаюсь, я слегка удалился за пределы моего королевства. А сейчас советую вздремнуть: очень скоро мы двинемся дальше.
– К храму Паллениэля Достославного? – спросила Доротея. – Что она там хочет устроить?
Биск передернул плечами и двинулся прочь, коротко бросив Ночным Трудягам, сидевшим поблизости:
– Спать по очереди. Я хочу, чтобы с них глаз не спускали.
Четверо друзей видели, как он подошел к Лилиат, все так же смотревшей вперед, на дорогу.
– Давайте-ка действительно отдохнем, – предложила Агнес.
Она поглядела на ближайших отверженцев: те, похоже, пропустили распоряжение Биска мимо ушей, возможно, из-за того, что он ни к кому конкретно не обратился. Ночные Трудяги укладывались, собираясь поспать.
– Если сядем спиной к спине, – продолжала Агнес, – сможем опереться один на другого…
Они так и сделали, немного поерзав по земле. Несколько мгновений спустя Агнес потихоньку сражалась с путами Доротеи, а Симеон уже освободил руки Анри.
– Не двигайтесь, – шепотом предупредила Агнес. – Сейчас мы снова все завяжем, но посвободнее и так, чтобы они ничего не заметили. Держитесь осторожнее, не вздумайте руками размахивать! Дождемся удобного случая и сбежим…
– Я соблюдаю осторожность! – возмутилась Доротея.
– Ты знаешь, зачем мы ей, Доротея? – беспокойно спросил Анри. – В смысле, на что ей именно мы?
– Думаю, это из-за того, что я вижу в нас, – шепотом отозвалась Доротея.
Симеон согласно кивнул.
– В нас и в отверженцах, – продолжала Доротея.
Тут ей пришлось замолчать: порыв ледяного ветра понес дым от костра прямо на них. У всех защипало глаза и запершило в горле. Потом ветер снова переменился, и Доротея сказала:
– И еще в монстрах. В них оно тоже есть.
– Правда? То же самое? – прошептал Симеон.
– Ну, скажем так, с вариациями на ту же тему…
– А в Лилиат?
– Нет. Она другая, – сказала Доротея. – Совершенно другая. В нас искры, а в ней цельные ангелы, причем много…
– Так что в нас такое? В нас, в отверженцах, в чудовищах… и вообще? Другие ангелы?
Доротея перевела дух.
– Нет. Я думаю, это один и тот же ангел… вернее, его осколки, рассеянные во всех… кажется, это даже не ангел… это Архангел !
Воцарилась жутковатая тишина. Все подумали об одном и том же, но молчали, пока Симеон не прошептал слово, придав ему вопросительную интонацию, словно до сих пор не мог поверить:
– Паллениэль?..

34

– Здесь угли еще теплые, они ушли не более четверти часа назад, – сказала Вотье и пинком загнала обратно полено, наполовину вытянутое из кострища. Дерево занялось пламенем.
Рошфор кивнула. Оглядевшись, она увидела, как оживают все четыре больших кострища: ее поборники пытались воспользоваться теплом и укрытием от непогоды. Они так устали, что гнать их вперед представлялось просто бессмысленным. Как бы того ни хотелось их капитану.
– Отдыхаем здесь ровно один час, – объявила Рошфор. – Дерамбуйе! Всем выдать еды и подогретого вина. Вотье, расставь дозорных выше и ниже по дороге. Ходить по трое, меняться через каждые двадцать минут. Это мы должны застать их врасплох, а не наоборот!
Вытащив карманные часы, Рошфор открыла их и повернула к огню, рассматривая оба циферблата, один над другим. Верхний показывал часы, нижний – минуты. Пять и двадцать. Это значило, что рассветет часа через два. Впрочем, светлее станет куда позже, с такими-то тучами…
…Хотя, может, и нет. Снег заметно редел. Более того: когда они подходили к руинам, Рошфор померещилось более теплое встречное дуновение, боровшееся с метелью. Подняв глаза, она увидела, что не ошиблась. Облака рвались, местами уже выглядывали звезды. Разрывы ширились на глазах.
Вот и хорошо, думала Рошфор, поглаживая рукоять пистолета. Им, лишенным ангельской подмоги, придется использовать превосходство огнестрельного оружия. Ее поборники являлись отменными стрелками. Правда, им потребуется время на перезарядку, потому что все оружие промокло от снега…
– Вы тоже отдохнули бы, капитан, – сказала Дерамбуйе. – Садитесь вот сюда, к костерку. Сейчас вино согреется, я вам принесу…
– Вы правы, – отозвалась Рошфор. Села возле огня и, сняв шляпу, сбила с нее скопившийся снег…
Вот только поспать у нее не получилось. Она так и сидела, глядя в огонь и мысленно слыша свой собственный голос, повторявший: «Я никому не дам тебя обидеть…»

Дорога последний раз изогнулась, обнимая склон горы, достигла седловины между пиками и, прямая как стрела, устремилась на север. Становилось все светлее; снег, покрывший горные склоны, начинал розоветь в первых лучах солнца, а снегопад прекратился некоторое время назад, когда отступили тучи. Теперь облака остались внизу – путники забрались слишком высоко.
Лилиат наконец-то увидела храм Паллениэля Достославного. Это был ее  храм, ее дом на протяжении полудюжины лет. Она пришла сюда ребенком, по воле других людей… и сделала их всех своими рабами. Этот храм видел чудеса ее искусства в управлении ангелами… но также стал свидетелем ее величайшей неудачи. Той, которую она собиралась вскоре исправить.
До храма оставалась примерно миля. Он стоял по ту сторону замерзшего озера, истекавшего с западной стороны зубчатым ледяным водопадом. Здание, врезанное в склон горы, выглядело достаточно современным: Г-образное, шестиэтажное, из камня цвета сливок, ныне слегка потемневшего… с большими окнами, которые перекрывались ставнями. Когда-то ставни были красными, но так полиняли, что казались почти розовыми. На одном конце здания возвышалась башня, также четырехгранная, увенчанная классическим храмовым шпилем из кованой меди. Шпиль так и горел на утреннем солнце.
Это был бы прекрасный дом, если бы перенести его в другое место, окружить садами… Здесь, на голой скале, среди льдов, он смотрелся нелепо. Только шпиль и свидетельствовал, что это не просто здание, а храм.
Друзья переглянулись… Все они выглядели просто ужасно. Симеон так и шел в своем докторском балахоне, заляпанном кровью. Наряд дополняло одеяло, наброшенное на плечи в качестве импровизированного плаща. У Агнес на лице красовался длинный синяк, плащ был вспорот с одной стороны. Она странно смотрелась с пустыми ножнами у бедра, без кинжалов и пистолетов за поясом. Анри смахивал то ли на беглого подмастерья кузнеца, то ли на выжившего при взрыве пороховых складов. Все его лицо, руки, накидку покрывали пороховые пятна, меховая опушка плаща свисала горелыми тряпками. Лишь Доротея сохраняла более-менее опрятный вид, но, как и все, осунулась от изнеможения.
Переговариваться они не отваживались – и Биск, и Лилиат стояли поблизости. Все, конечно, смотрели на Лилиат, молча созерцавшую свой храм. Вот наконец она отвернулась, но и тогда никто не посмел вымолвить слова.
– Пойдем через озеро, – сказала она. – Там круглый год лед держится. Никакой опасности нет.
– Что вы собираетесь с нами сделать? – осмелилась спросить Доротея.
– Увидите, – сказала Лилиат. И снова посмотрела на храм. – Скоро. Уже совсем скоро…
И, ничего более не добавив, двинулась вперед. Биск посмотрел ей вслед, потом жестом позвал за собой отверженцев.
– Ализон-Тэ, ты со своими людьми отвечаешь за пленников, – велел он. – Глаз не спускать! Помни приказ!
– Да, король, – отозвалась Ализон, рослая раздражительная женщина.
От левой руки у нее осталась лишь культя по локоть. Натянутый на нее носок виднелся из-под наброшенного одеяла. Однако за поясом торчал длинный нож, как раз под правой рукой, а шрамы на лице свидетельствовали, сколько схваток она пережила к своим примерно тридцати годам. По меркам отверженцев это была достаточно долгая жизнь. Отверженцы не слишком задерживались на свете, в особенности Ночные Трудяги.
– Топайте, что ли, – сказала Ализон четверым друзьям. Для убедительности она даже вытащила нож, а три ее подельника на всякий случай придвинулись ближе. Все были вооружены длинными ножами, двое – еще и пистолетами. – Лучше не давайте мне повода пустить вам кровь! Велели, понимаешь, с бережением вас… Пока шалить не начнете!
– Мы вам хлопот не доставим, – холодно заверила ее Агнес. И повернулась к друзьям. – Ладно, пошли… – И добавила одними губами, держа голову так, чтобы не видели Ализон с подельниками: – Ме-е-едленно…
И они пошли, держась плотной группой. Ализон с подручными следовали позади, но не вплотную. Бо́льшая часть отверженцев ушла вперед вместе с Лилиат. Люди старались не отставать от нее, как если бы присутствие Девы Элланды могло защитить их от чудищ. Однако и в хвосте процессии хватало народу. Слишком много, чтобы попытаться бежать. Здесь некуда было скрыться, негде занять позицию для последнего боя. Всюду кругом – лишь снег, лед и камень. А впереди – замерзшее озеро да иззубренный ледяной водопад.
Полчаса спустя они подошли к берегу. Ветер совсем улегся, и небо совершенно очистилось, так что над головами сияла безоблачная синева, украшенная золотым солнечным шаром. Солнце даже пригревало немного. Отверженцы стаскивали одеяла, ставшие лишними, сворачивали их и вешали на плечо. Понемногу отступило и мрачное отчаяние, царившее ночью. Оно происходило от изнурения, страха и напряжения. Под ясным солнечным небом не осталось места гнетущим эмоциям.
Пленники, шедшие нога за ногу, так, чтобы только не выдать себя, понемногу смещались в самый хвост растянувшейся людской вереницы. По льду идти медленно оказалось даже проще. У Доротеи принялись разъезжаться ноги, в конце концов она не удержала равновесия, да еще и подкатилась прямо под ноги Анри, тот наткнулся на нее и тоже упал. Симеон просто сел на мягкое место, мало не проломив лед. Агнес рассмеялась, глядя на них, и тем отвлекла на себя внимание Ализон, пока трое Ночных Трудяг поднимали упавших.
Лилиат уже добралась до противоположного берега. Она двигалась летящей, легкой походкой, словно на коньках скользя по льду. Отверженцам, следовавшим за ней, до подобной грации было далеко. Они то и дело поскальзывались, падали и с руганью поднимались.
Перед самым выходом на сушу Лилиат остановилась. Она чем-то напоминала гончую собаку, вернувшуюся в конуру, к полной миске: стояла с высоко поднятой головой и нюхала ветер, не сводя глаз с храма. Постояв неподвижно, она прикрыла глаза и повернулась по кругу. Спустя несколько мгновений резко подняла веки и свирепо уставилась на запад, где в разгар лета озеро изливалось за край.
– Монстры! – бросила она, точно плевок. И гневно воздела руки. – Чудища!
– Где? – спросил Биск, встревоженно озираясь.
– По водопаду лезут! – ответила Лилиат. – Я и не предполагала, что они способны…
Она смотрела на озеро, на длинную цепочку отверженцев… заметила пленников, то и дело падавших на лед у дальнего берега озера.
Ее рот скривился и оскалился в рыке:
– Живо! Четверку мне сюда! Живо!..
Биск закричал так, что его голос далеко раскатился над озером:
– Скорее! Поднимайте их! Вперед!.. Бегом!..
Тут он увидел еще кое-что, да такое, что челюсть просто упала. Он повернулся к Лилиат, чтобы сообщить ей, но она и сама все заметила.
Агнес как раз обернулась через плечо посмотреть, много ли поблизости отверженцев. Кажется, подворачивался шанс на побег, довольно призрачный, но какое это имело значение? Рядом находились только Ализон и ее троица, несколько отставших поодаль… Глаза Агнес сузились. Это не были отбившиеся отверженцы! Это не были чудища! Это подходили солдаты в алых плащах, отороченных рыжей лисой. А по сторонам – четверка разведчиков в кожаной одежде. Они припадали на колено, наводя длинноствольные охотничьи ружья…
– Ложись!.. – заорала Агнес, выдергивая руки из ослабленных пут и лицом вниз бросаясь на лед. Остальные, которых как раз собирались в очередной раз поднять, тотчас последовали ее примеру.
Резкий треск выстрелов… глухие удары метких пуль, крики подстреленных… Отверженец, стоявший рядом с Агнес, прижал руки к животу и завалился на лед. Мушкетерка тотчас рванула к нему на четвереньках, чтобы завладеть его ножом и пистолетом. Мигом взведя курок, она навела ствол на Ализон-Тэ. Та, ошалев от неожиданности, лишь тупо смотрела на поборников, ринувшихся по дороге вперед. Агнес нажала на спуск, но последовал лишь слабый щелчок да невнятное шипение – порох успел отсыреть. Ализон крутанулась, выхватывая свой собственный нож, и кинулась на Агнес, но Симеон подставил ей подножку.
Агнес пырнула Ализон, оставила нож торчать, и выхватила клинок отверженки из медленно раскрывавшейся ладони. Вскочив, девушка наполовину добежала, наполовину проскользила по льду туда, где Анри боролся с отверженцем. Он изо всех сил удерживал вооруженную руку громилы, пытавшегося всадить ему в грудь кинжал. Агнес ударила нападавшего под ребра и отбросила прочь. Симеон схватил последнего оставшегося караульщика, перезаряжавшего пистолет, поднял его и шваркнул об лед.
– Всех положили? – задыхаясь и оглядываясь, спросила Агнес.
Ближайшие отверженцы находились в добрых тридцати или сорока шагах от друзей.
– Мертвы либо без сознания, – подтвердил Симеон.
Сняв с головы шляпу, он помахал поборникам. Его-то они вряд ли с кем-нибудь спутают!
Разведчики более не стреляли, но и вперед почему-то не спешили. По какой-то причине поборники рассредотачивались вдоль дороги и останавливались. Свои мушкеты они держали наготове, но целились почему-то не  в толпу отверженцев у озера, – впрочем, до тех пули и не долетели бы.
– Что они… – начала было Доротея, но потом глянула, куда целились мушкеты, и все поняла.
Со стороны замерзшего водопада лезли чудища. Десятки и десятки. Как и прежде, они были всевозможных форм и размеров, но все оснащены когтями, шпорами и шипами, чтобы взбираться по льду и бегать по нему, не скользя. Развернувшись в подобие шеренги, зверолюды быстро помчались вперед…
– Да чтоб вас, – плюнула Агнес. Посмотрела на монстров, на поборников, на Лилиат с Ночными Трудягами у того берега, прикидывая тактику спасения. Единственная возможность увернуться от чудищ состояла в том, чтобы рвануть на тот берег. Да, там ждали враги, но там находился храм с его стенами и дверьми. Возможно, там удастся забаррикадироваться и отсидеться?
Вот и весь побег. Они возвращались в плен, притом добровольно.
– Бежим!..

У Лилиат вырвался звук, какого Биск от нее еще ни разу не слышал. Что-то вроде придушенного вскрика, словно ее пырнули ножом или с силой ударили.
– Все в храм, – велела она Биску. – Приготовьтесь защищать нижние этажи. Я не знаю, в каком там все состоянии…
– Я не брошу тебя, – сказал Биск.
– Я приведу четверых, – отозвалась Лилиат.
– Но они… их сейчас монстры сожрут, – выговорил Биск.
Пленники бежали по льду со всей мыслимой скоростью, но чудища догоняли. Задних то и дело валили мушкетные залпы поборников. Люди Рошфор двигались короткими перебежками: передняя шеренга стреляла, в это время задняя перезаряжала мушкеты, выбегала вперед, стреляла… и вот так раз за разом. Увы, это замедляло общее продвижение отряда, а достать передовых монстров поборники никак не могли. Как и истребить достаточное количество, чтобы это повлияло на исход схватки.
– Ступай, – повторила Лилиат. – Я ангела призову.
И Биск ушел, выкрикивая приказ своим Ночным Трудягам. Их подгонять не понадобилось: с монстрами не шутят. Все только оглядывались на Лилиат, оставшуюся на льду. Биск испытал облегчение, увидев, как она подняла руку и коснулась одного из иконных колец. Правда, он понятия не имел, что она собиралась предпринимать. Ангельская магия была неприменима к чудовищам. По крайней мере, прежде никому не удавалось принудить ангела действовать против них…
Между тем икона, выбранная Лилиат, принадлежала Добродетели, ведавшей движением воздуха. Образок являл золотоглазую женщину с непомерно раздутыми щеками и напряженно вытянутыми губами.
– Майрарай, Майрарай, приди ко мне, – зашептала Лилиат.
Имя повторялось и повторялось в ее сознании, все усиливаясь, фокусируясь. Лилиат предпочла бы не пользоваться магией именно здесь, она знала, что это привлечет все новых чудовищ… однако теперь выбора не оставалось.
Ангел тотчас услышал ее, но попробовал увернуться, спрятаться в глубинах Небес. Лилиат поморщилась, скрипнула зубами, но лишь заговорила громче и полностью сосредоточилась на своей жертве, отрешившись от мира вокруг.
Ангел продолжал отбиваться. Лилиат почувствовала, как вокруг глаз возникают и разглаживаются морщины: это сказывалось усилие, которого потребовал вызов. А еще в ней росла бешеная, раскаленная ярость: «Я тебя не просто подчиню. Я тебя уничтожу!» Майрарай услышала и в страхе сдалась. Прозвенели вразнобой колокольчики, не в лад грянули трубы… Ветра, коими повелевал ангел, хлестали землю кругом Лилиат, не смея к ней прикоснуться.
– Лети к четверым, что бегут по льду, – стальным голосом отдала приказ Лилиат. – Бережно обойми их и подними, ни в коей мере не повредив. Оторви их от тверди и мчись с ними сюда. Здесь ты столь же бережно обоймешь и меня и перенесешь всех нас к храму, на который я указываю сейчас. Там ты со всей нежностью опустишь нас наземь и ничего худого нам не причинишь!
Столь многих мне не поднять,  возразил ангел.
– Ты должна! – приказала Лилиат.
Это слишком трудно, воздух так холоден, так разряжен… 
– Лети, или я прикончу тебя! – завизжала Лилиат. – Лети!
Грянули, разворачиваясь, незримые крылья, отозвались трубы… Осколки льда закружило и понесло плотными вихрями, над озером поднялся смерч и с воем понесся к четырем мушкетерам.
Доротея ощутила присутствие Майрарай еще прежде, чем узрела ее краем левого глаза. Вьющийся вихрь света и тени через несколько мгновений предстал уже обычному зрению: ангел все набирал ледяных осколков, мелко дробил их и, обращая в пар, выстраивал высокую белую колонну. Доротея не знала, что там за ангел, но угадала его природу и то, что его послали за ними. Не поборников же собиралась атаковать Лилиат, когда монстры находились существенно ближе? Да и против чудищ Истары ни один ангел не ополчился бы…
– Держимся вместе! – крикнула Доротея и намертво вцепилась в плечо Симеона. – Вместе!..
При виде все растущего белого смерча, мчавшегося прямо на них, Симеон на бегу схватил Анри и покрепче притиснул его к себе. Агнес тоже смекнула, что происходит. Всунув руку под локоть Анри, она сцепила пальцы в замок. Тут им пришлось остановиться, и они едва не попадали…
– Закройте глаза! – взвизгнула Доротея.
Секундой позже на них обрушился смерч. Сперва их с силой швырнуло назад, но на лед они не упали. Майрарай поднимала их все выше. Человеческих сил оказалось недостаточно, и они не удержались в сцепке; их крутило и швыряло, но ангел удерживал их поврозь, так что все сыпавшееся из карманов и кошелей падало, не причиняя вреда. Майрарай прилагала все усилия, чтобы не сорвать с них плащи и другую одежду. Агнес лишь потеряла один сапог, а шляп лишились все четверо.
Ангелу потребовались считаные мгновения, чтобы перенести их через озеро. Здесь ледяной смерч наклонился, подбирая Лилиат. Та свернулась в плотный клубок, прижав стиснутые кулаки к животу. Таким образом ей удалось сберечь почти все иконы, за исключением двух, приколотых к блузе: их унесло, когда эту самую блузу порвало в мелкие клочья.
Вой, визг, холод, стремительное вращение… И все они вывалились в глубокий сугроб возле главных ворот храма. Майрарай удрала прежде, чем Лилиат успела ее отпустить: ангел воспользовался тем, что во время падения палец Лилиат соскользнул с иконы. Разгневанная Лилиат выбралась из обширной дыры в снегу, оставленной ее телом. Биск уже ломился через сугроб ей на помощь. Отверженцы подоспели к храму как раз в тот момент, когда над их головами пронесся ангельский вихрь.
– Вытащить пленных! – резким голосом бросила Лилиат.
Отверженцы повиновались немедля. Полуослепших, ничего не соображающих мушкетеров выволокли из сугроба. Как и у Лилиат, их лица и руки оказались изрезаны крохотными кусочками льда, но в остальном все остались живы-здоровы.
Вот только на Лилиат все уже заживало. Следы серебряной крови пропадали из виду, кожа вновь обретала былую безупречную гладкость и прекрасный смуглый оттенок.
Храм возвышался над ними. Первый этаж с его толстыми каменными стенами не имел окон. А наверху окна перекрывались плотными ставнями. Один отверженец взялся за центральную дверь, но дубовая створка, окованная железными полосами, даже не шелохнулась. Справа имелась скважина для ключа, в которую пролез бы детский кулак, но где взять ключ? Дверь оказалась накрепко заперта.
Когда она благополучно отразила натиск сразу нескольких здоровяков, началась легкая паника. Люди стали поглядывать вниз, на берег.
Чудища почти перебрались через озеро. Еще пять-шесть минут, и они окажутся здесь. Они даже не подавали голоса, бежали молча, и от этого становилось еще страшнее, чем от любой шумной атаки. Единственным звуком был раскатистый грохот залпов поборников, мерно доносившийся два-три раза в минуту. Однако войско Рошфор только еще подходило к берегу. Упорный огонь выбивал монстров из задних рядов стаи, но тех, кто избегнет пуль и доберется до храма, оставалось еще не менее сотни.
Ни одна тварь не развернулась, чтобы напасть на поборников. Все внимание чудищ сосредоточилось на Лилиат. Или, как казалось отверженцам, – на них.
– У основания башни есть дверь. Она не заперта… была. Все за мной! Ведите пленников! Они нужны мне живыми, так что глаз не спускать!
И она побежала вдоль передней стены – к башне. Отверженцы подхватили Агнес, Симеона, Анри и Доротею. Приказ Лилиат был понят буквально. Каждого из мушкетеров держали вдвоем – слева и справа, за обе руки, и еще один отверженец следовал за спиной, держа наготове эфес кинжала или рукоять пистолета.
Железная дверь, ведущая в башню, успела за более чем сотню лет заржаветь и облезть. Лилиат повернула кольцо, поднимавшее внутреннюю щеколду. Кольцо отвалилось, оставшись у нее в руках, но Лилиат схватилась за саму ось и повернула ее, стиснув нечеловечески сильными пальцами. Щеколда с той стороны застонала, заскрипела и поднялась. Дверь тоже порывалась застрять, но Лилиат толкала ее, и дверь не смогла ей противостоять – отошла, проскрежетав железом по камню.
Лилиат без промедления вбежала внутрь.
– Пленников сюда! – крикнула она. – Запереть и укрепить дверь!

35

Внутренние помещения квадратной башни оказались просторнее, чем можно было ожидать. Один входной чертог в длину и в ширину имел футов пятьдесят, если не больше. Рассмотреть его составляло непростую задачу, пока свет проникал лишь через дверь, но, судя по всему, раньше здесь была стражницкая. Простые деревянные стулья, стол, подставка для мечей, несколько бочек… Все норовило развалиться, покрытое слоем зеленоватой плесени. Лилиат уже бежала вверх по каменной лестнице с левой стороны, к толстой деревянной двери. Та, впрочем, легко открылась.
Переступив порог, Агнес дернула ногой, сбрасывая уцелевший сапог. За это ее легонько, предупреждающе стукнули рукоятью пистолета. После чего, как и всех остальных, потащили по ступеням следом за Лилиат. Сзади и спереди толпились отверженцы. Едва сдерживаемая паника еще витала над ними.
– Последнему, кто войдет, опустить щеколду! – крикнул Биск. – Гранден, Раттер, останетесь тут за главных! Разломайте стол, подоприте дверь! Ваша задача – удержать ее! Надо дать время Лилиат для вызова Паллениэля, а он уничтожит всех монстров! Все будет хорошо! Истара!..
Отверженцы ответили вялым хором: «Истара…» – и взялись ломать стол, только плесень хлопьями полетела. Оторванные доски следовало установить под углом, уперев в дверь, когда сквозь нее пройдут все, кто успеет. Биск недолго наблюдал за стараниями соратников и вскоре присоединился к людскому потоку, стремившемуся наверх.
Комната на следующем этаже оказалась передней, соединенной с самим зданием. Башенная комната открывалась в огромный зал со ставнями на окнах, с длинным столом и мягкими креслами. Все это пребывало в куда лучшей сохранности, нежели убогая мебель стражницкой. На стенах виднелись пыльные, утратившие цвет картины. Насколько удавалось рассмотреть, каждое полотно изображало либо Лилиат, либо сцены применения ангельской магии.
– Все, у кого есть мушкет или пистолет, – к окнам! – командовал Биск. – Откройте ставни и начинайте стрелять! Все остальные – начинайте заряжать, держите наготове ножи и мечи! Помните, эти твари отлично лазают! Крил, Баско, Йевенс – за мной!
Большая часть оставшихся Ночных Трудяг хлынула из башни в зал. Их было человек пятьдесят или шестьдесят. Каждого мушкетера держали и стерегли всего лишь по двое. Больше не раздавалось выкриков «Истара!», не звучало шуток и болтовни. Мужчины и женщины с угрюмой решимостью пытались остаться в живых. Ставни подались не сразу. Некоторые просто отпали, когда за них взялись как следует. На то, чтобы открывать оконные рамы, времени тратить не стали – без особых затей выбили стекла.
Пленники с их урезанной охраной под водительством Биска пошли следом за Лилиат.
Следующий чертог оказался библиотекой. Здесь Доротее едва не вывихнули правую руку: девушку пришлось силой оттаскивать от ближайшей книжной полки, куда она немедленно сунулась, пытаясь хотя бы рассмотреть корешки. Эти полки – темного дерева, с длинными дверцами ангельского стекла, – простирались от пола до потолка, занимая три из четырех стен. Четвертую стену прорезала лестница, но полки находились и там – укороченные по бокам, размещенные даже под лестницей.
Как раз когда друзей провели в следующую комнату, сзади одновременно раздался совокупный вопль монстров, треск мушкетов и пистолетов и гулкий, как удар гонга, грохот, с которым что-то врезалось в железную дверь…
Комната, в которой они оказались, некогда была спальней. Пуховые перины, изъеденные грызунами и насекомыми, превратились в раскиданный по полу прах, сама кровать в углу стала тусклой руиной из бронзы и дерева. Рядом стояли два комода, покрытые таким слоем пыли, что цвет дерева трудно было разобрать, не говоря уже о породе. Высокое зеркало напротив них пребывало в сходном состоянии. В другом углу жутковато зеленела медная ванна, рядом догнивали кучи тряпья, возможно бывшие когда-то нарядной одеждой.
Снова подъем по лестнице – и все вышли на яркий солнечный свет. В этой комнате окна занимали место от пола до потолка. Прозрачное стекло, очищенное ангелами, никогда не нуждалось в мытье. Здесь было тепло – комнату нагревал щедрый солнечный свет. С каждой стороны стояли на треногах зрительные трубы, мебель составляли кушетки, отнюдь не пощаженные временем. Здесь, наверно, люди ждали очереди к трубам, чтобы рассмотреть озеро с водопадом, горы, низины Истары на западе и Саранс на востоке.
Сейчас все смотрели только на водопад. Иззубренные бороды замерзшей воды утратили белизну: их сплошь покрывали чудища. Многие тысячи монстров карабкались по крутой ледяной лестнице.
– Спаси нас Паллениэль, – прошептал Биск, поглощенный жутким зрелищем внизу.
Другие отверженцы забыли обо всем, с разинутыми ртами потрясенно наблюдая за бессчетной ордой чудовищ.
Симеон начал действовать первым. Резко выдернув руки из хватки отвлекшихся конвоиров, он ухватил обоих за шеи и внес головами в окно. Ангельское стекло треснуло, но не разбилось. Ударившись в него, громилы мешками осели на пол. Развернувшись, Симеон сорвал с опоры ближайший телескоп и принялся размахивать им, словно дубиной.
Агнес выгнулась вбок и назад, ударила головой охранника слева и одновременно пнула охранницу справа пяткой в живот. Оба свалились, а Агнес перехватила чей-то кинжал и насела на правую охранницу Анри. Той пришлось выпустить подопечного, чтобы тоже выхватить кинжал. Сам Анри сцепился с отверженцем слева. Каждый из них силился повалить противника.
Доротея, которая оказалась ближе всех к следующему пролету и уже поднималась вверх по ступенькам, попыталась заплести своей охраннице ноги, но не справилась, только свалилась сама. Вторая охранница, видя, что пленница по-прежнему под надзором, выдернула из ножен меч и бросилась на Симеона.
Агнес заметила ее и развернулась, отбивая первый удар. Лезвие кинжала скользнуло по клинку меча вверх. Отверженка попыталась высвободить оружие, но Агнес стремительно сократила дистанцию и встретила ее ударом кулака в нос. Отобрала меч и добавила по затылку эфесом, отправив женщину в глубокое забытье.
Биск уже спешил назад по ступеням, выхватывая меч. Лилиат, уже входившая в дверной проем наверху, крутанулась обратно.
Как раз в это время стекло, надколотое лбами двух жертв Симеона, разлетелось вдребезги, и в комнату ворвалось чудище. Оно было выше молодого врача, но тощее, как ручка метлы, и сплошь покрыто черной, радужно поблескивающей чешуей. Оно стояло на четырех шипастых ногах и орудовало двумя передними лапами, увенчанными длинными клешнями вроде крабьих. Его голова еще сохраняла уродливое, невозможное человекоподобие – за исключением рта. Вместо обычного разреза губ зияла круглая и бездонная дыра, сплошь усеянная крохотными зубами.
Пронзительно визжа, монстр схватил отверженца, накрыл пастью его плечо, принялся жевать.
– Стены!.. Они лезут по стенам!..
Крик долетел откуда-то снизу. Отверженцы и мушкетеры сообща насели на людоеда. Симеон что есть мочи лупил его телескопом; бронзовая трубка не выдержала, и линзы полетели в разные стороны. Агнес, завладевшая шпагой, наносила укол за уколом, метя в глаза. Анри схватил пистолет, молча протянутый недавней противницей. Они выстрелили разом, причем оба целились в нижние суставы, чтобы ненароком не задеть кого-нибудь из своих.
– Сюда ее! – кричала Лилиат, указывая на Доротею. – Тащите ее сюда!
Отверженец, державший Доротею, выпустил ее, потянувшись за пистолетом. Доротея как раз собралась стащить кинжал у него из-за пояса, когда Биск заломил ей руку за спину и потащил девушку по лестнице вверх. Он почти нес Доротею. Она извивалась и брыкалась, пытаясь освободиться.
Лилиат захлопнула за ними дверь и заперла ее на засов.
Эту комнату тоже наполняли тепло и свет, хотя окна здесь отсутствовали, кроме одного, совсем небольшого. По крайней мере, в стенах. Доротея посмотрела вверх и увидела: крыша, издали казавшаяся медной, на самом деле сделана из какого-то другого материала. Субстанция наверняка была ангельской. Доротея никогда прежде ее не встречала и сочла разновидностью ангельского стекла вроде того, что использовали в Бельхолле, в Ротонде. Свет проницал его, совершенно не встречая препятствия. Доротея ясно видела балки, поддерживавшие кровлю, но между ними, казалось, царила пустота.
Комната представляла собой мастерскую иконотворца в самом совершенном своем воплощении. Четыре верстака и множество стеллажей для красок, бумаги, пачек сусального золота, деревянных, костяных и металлических заготовок, кисточек, инструмента, палочек для размешивания, ножей, резцов и еще всякой всячины, необходимой в художестве.
В самом центре комнаты стоял мольберт, а на нем – икона. Большая, примерно с ладонь Доротеи. Девушка тотчас уловила отдаленное присутствие и удивилась: а где же веяние ошеломляющей мощи, которого следовало бы ожидать?
Ибо то был образ Паллениэля. Громадные семичастные крылья обрамляли фигуру, лишенную внятных черт: сплошное золотое сияние, столь яркое, что причиняло боль глазам. Вот только нимб вместо золотого был серым. Ничего подобного Доротея на иконах никогда еще не видала.
Зато оттенок серого был точно таким же, как у зольной крови чудовищ.
Доротея так увлеклась необыкновенной иконой, что в первое мгновение даже не заметила тело на полу возле мольберта. Иссохший труп лежал на соломенном тюфяке. При жизни он или она принадлежал к жречеству: скелет, обтянутый пожелтевшей кожей, был облачен в истлевшие ризы, а голова, не вполне превратившаяся в голый череп, покоилась в складках откинутого капюшона.
– Подведи ее ближе, – приказала Лилиат, успевшая подбежать к мольберту. Миледи снедала лихорадка взволнованного нетерпения, руки дрожали, глаза так и горели. – Посади ее вот сюда! И чтобы не двигалась!
Место, куда она указывала, находилось как раз возле мертвеца, у самого мольберта. Доротея, беспомощная в сильных руках Биска, тяжело шлепнулась на пол, но у самого Ночного Короля на лице читались трепет и замешательство.
– Что… – начал было он, но счел за лучшее умолкнуть, не договорив.
Лилиат положила одну руку на голову Доротее, второй коснулась иконы – и рассмеялась. Это был смех радости и облегчения. Он странно прозвучал на фоне сдавленных криков, визга, рева, выстрелов и шума рукопашного боя, доносившихся снизу.
– Что вы делаете? – спросила Доротея. Девушка пыталась говорить спокойно, хотя сердце так и молотило в ребра. – Эта икона… она же не окончена… ну, вроде того.
– Она вполне закончена, – сказала Лилиат. И посмотрела сверху вниз на Доротею. – Тебе многое известно. Но, право, все твои знания – такая малость…
Гулкий удар в дверь заставил Биска вздрогнуть и крепче надавить на плечи Доротеи, прижимая девушку к полу. И лишь потом он осознал, что грохот произвел не ломящийся монстр, а всего лишь случайная пуля. Впрочем, облегчение оказалось мимолетным: сверху на них упала тень. Задрав головы, они увидели монстра, карабкавшегося на крышу. Это была гибкая суставчатая тварь с удлиненными, почти человеческими руками – правда, каждая лишь о четырех пальцах, и на каждом пальце имелся загнутый коготь.
– Оттуда ему внутрь не проникнуть, – сказала Лилиат и вновь рассмеялась. – Они опоздали! Им не хватило сущей малости, но они опоздали!
– Призывай же Паллениэля, – поторопил ее Биск. – Пускай все исправится!
– Только не через эту икону, – сказала Доротея.
– Правда? – спросила Лилиат. – Ты так ничего и не поняла, Доротея? Ты не проникла в суть вещей. Мне сказали, ты способна видеть таящееся в отверженцах и монстрах, в твоих друзьях и…
– Вызывай же Паллениэля! – снова влез Биск. – Не трать…
– Тихо! – оборвала его Лилиат. – Я хотела сказать – и во мне.
– У вас внутри ангелы, – медленно проговорила Доротея. – Цельные ангелы. Тогда как у других… осколки, крошки, частицы. Полагаю, это искры Паллениэля…
– Так ты действительно видишь, – сказала Лилиат. – Похоже, тебе с самого начала было предназначено оказаться той самой. Да, ты должна оказаться той самой. Ты должна…
– Лилиат, – взмолился Биск.
Шум сражения делался громче, прямо за дверью кто-то исходил ужасающим криком. Так, надрывая легкие, кричат только от боли. Тварь на крыше усердно скребла прозрачное вещество жуткими пальцами-крючьями.
– Я не собираюсь призывать Паллениэля с Небес , – сказала Лилиат. – Вот причина, заставляющая тебя усматривать в моей иконе неправильность. Там нет почти ничего от Паллениэля. Он здесь, в вещном мире. Он разъят, рассеян в отверженцах и чудищах. Тебе и твоим дружкам тоже достались крупицы Паллениэля. Совсем крохотные, но самые могущественные и верные…
– Так вы надумали собрать его воедино, – догадалась Доротея. – А началось все с того, что вы же его и рассеяли, верно? Сто тридцать семь лет назад…
– Да, – призналась Лилиат, и на ее лице промелькнуло выражение боли. – Я совершила страшную ошибку, но пришло время исправить ее.
– Не понимаю… – прошептал Биск. Он отпустил Доротею и выпрямился, глядя прямо на Лилиат. – Так это ты  погубила Паллениэля, Лилиат?
– Да, – ответила миледи. – Я этого не хотела, это не должно было…
– Так, значит… моровое поветрие зольнокровия… монстры… ты…
– Да! И я тебе говорила! Но теперь – теперь я все верну.
Лилиат коснулась лица Биска, погладила его по щеке, утешая, напоминая, что́ она сделала для него.
– Мне очень жаль, мой дорогой Биск. Сейчас я приведу все в порядок, и ты будешь со мной. Бискарэй, дорогой Бискарэй, мы всегда будем вместе…
Звучали и звучали слова, напрочь лишенные искреннего чувства. Она даже не смотрела на Биска – лишь на мольберт и образ на нем.
Лицо Биска исказилось горем и гневом. Его пальцы шевельнулись – из рукава в ладонь выскользнул кинжал. Однако Лилиат оказалась быстрее, гораздо быстрее. Рука, гладившая его щеку, прыгнула вниз, стальные пальцы стиснули горло. Биск ахнул, задохнулся… Лилиат оторвала его от пола и швырнула, как куклу, далеко в сторону.
Слуга, переставший быть нужным. Выброшенный и тотчас забытый.
– Чего вы пытались достичь? – спросила Доротея, отчаянно давя страх. – Я имею в виду – тогда, давно?
Она пыталась не смотреть на Бисков кинжал. Оружие лежало футах в четырех или пяти, одним махом не схватишь.
– Нам судьбой предназначено быть вместе, – сказала Лилиат и вновь приложила одну руку к иконе, другую – к голове Доротеи. Девушка чувствовала вес этой руки. Куда тяжелее, чем следовало бы.
– Вам и Биску?
– Паллениэлю! – отрезала Лилиат.
Икона под ее рукой вспыхнула. Доротея тоже услышала отклик Архангела. Далекий-далекий… и одновременно совсем близкий.
Прямо у нее в голове!
Я начинаю. 
Доротея метнулась за кинжалом… Во всяком случае, ее разум приказал телу сделать именно это. Однако тело не двинулось с места, пригвожденное архангельской мощью, истекавшей от Паллениэля к иконе, к Лилиат, к разуму Доротеи…
– Любовь моя, истинная, бесконечная, – шептала Лилиат. – Я хотела низвести его с Небес, облачить в смертную плоть… ощутить его поцелуи, его любовь…
Парализованная Доротея сохранила способность дышать и немного двигать глазами. Она скосила их в сторону тела, простертого на тюфяке.
– Вы пытались вселить Паллениэля в кого-то!..
– Он был лучшим из моих смертных любовников, – ответила Лилиат. – Я питала его силой. Скармливала ему мелких ангелов – столько, сколько он способен был удержать. Только этого не хватало. Я не знала тогда, что таким путем не достичь полноты, что способ неверен. Тогда я вызвала Паллениэля…
Да. 
– И он явился ко мне, но слишком маленькие сосуды склонны переполняться. Единственное человеческое тело не смогло стать вместилищем для Архангела. Мой возлюбленный стал изливаться в другие – снова и снова, по всей Истаре… но и этого оказалось недостаточно, чтобы вместить Паллениэля . Мой любимый рассеялся на мириады слишком тонких частиц, а я не смогла, не сумела его вернуть. Он так и остался рассеян тысячами искр, заключенных в смертные оболочки, но те не могли выдержать даже малости – вот тебе и зольнокровие, и превращение людей в монстров. Все оказалось испорчено !
Она сверху вниз смотрела на Доротею, в прекрасных глазах стояли слезы – первые за сто сорок лет.
– Впрочем, оставалась надежда, – сказала она, потом резко воскликнула, отвечая какому-то преломлению частицы Архангела, неощутимой для Доротеи: – Паллениэль!
Я собираю себя. Я повинуюсь. 
– Оставалась надежда, – повторила Лилиат. – Некоторым смертным не хватало совсем чуть-чуть, чтобы вместить моего дорогого возлюбленного, дать ему вещественность… Их лишь следовало изменить, сделать более сильными… а это была работа для нескольких поколений. Я мечтала увидеть внуков и правнуков, многочисленных, сильных. Я выбрала бы из них того, кто станет вместилищем. Я погрузилась в сон, зная, что пробуждение настанет как раз в то время, когда эта работа окажется…
Она замолчала, потом вновь резко бросила:
– Паллениэль!
Я повинуюсь. Я повинуюсь! 
– Когда работа по созданию достойных будет завершена, – договорила Лилиат.
Миледи насторожилась, прислушиваясь. Доротея тоже прислушалась: шум сражения затихал. Прекратились болезненные крики за дверью. Мушкетные выстрелы стали реже. Монстры перестали визжать. Доротея не имела возможности посмотреть вверх, но создавалось впечатление, будто сидевший на крыше исчез. Или, по крайней мере, больше не двигался.
– Ближние чудища отдадут нам первую жатву. – Лилиат слегка улыбнулась. – Равно как и отверженцы.
– А… а что тогда с ними будет? – шепотом спросила Доротея.
Она могла говорить, хотя и с трудом. Художница пробовала прикусывать кончик языка: вдруг боль поможет ей освободиться? – но не могла достаточно сильно сжать зубы.
– Это не имеет значения. Чудища, я полагаю, погибнут. Мой возлюбленный слишком основательно их изменил, слишком долго поддерживал в них жизнь, – сказала Лилиат. – Что до отверженцев… отсветы в них слишком слабы. Возможно, они выживут… Паллениэль!
Скоро. Скоро. 
– А я? – прошептала Доротея. Хотя уже догадалась.
– Достаточно сильными стали не внуки и не правнуки, но лишь седьмое поколение, – сказала Лилиат. – И вас оказалось так мало! Могла ли я предполагать, что спасшиеся истарцы убоятся плодиться… Паллениэль!
Чаша почти полна. 
– Я и не подозревала, – сказала Доротея, но ее мысль трудилась уже не над вопросами и ответами. Она собиралась с духом для предстоявшего ей поединка, вбирала воздух не для того, чтобы говорить, но для вящего напряжения воли. – Значит, какой-то предок был из Истары, и притом не отверженец… То-то матушка изумится!
– Она никогда не узнает, – бросила Лилиат. – О, любовь моя, любовь моя! Как долго мы ждали, но теперь нас не разлучат! Паллениэль!
Я здесь. 
Паллениэль проявился в комнате, громыхнув крылами так, что Доротея оглохла, у нее застучали зубы, а волосы сдуло за спину. Однако девушка держалась наготове, поэтому явление Архангела не ошеломило ее и не застало врасплох. Она ощутила свет и жар его присутствия, многократно превосходившие солнечные. Свет сиял даже сквозь сомкнутые веки, да так, что четкой линией выделялась каждая кровеносная жилка.
Ангельская мощь осязаемо коснулась ее кожи, вошла в кровь. Доротея смутно чувствовала, как воля Лилиат подгоняет Архангела, вводит Палениэля в ее плоть, поселяет в ее теле. Требует очистить ее память, выжечь разум… всем завладеть, все присвоить.
Нет,  тихо сказала Доротея. Крохотный голосок, прозвучавший из самых недр ее существа, каким-то образом сумел прозвучать звонко и ясно среди бушующих потоков ангельской силы. Нет. Я не сдамся. 
Бери ее! Бери ее! Бери ее!  – требовала Лилиат. – Мы должны быть вместе! Мы должны! 
Хватка Паллениэля стала еще сокрушительнее, загоняя Доротею все глубже вовнутрь ее существа. Девушка перестала чувствовать руки и ноги, лишилась слуха и зрения. В пустой темноте остался звучать лишь тоненький голосок, исходивший из самого сокровенного средоточия. Во всем мире существовали только это убежище ее личности, Архангел – и Лилиат.
Нет,  упрямо твердила Доротея. Нет! 
Бери ее!  – бесновалась Лилиат, крича в голове Доротеи. – Мы должны быть вместе! Ты просто не понимаешь! 
Доротея рассмеялась, когда Паллениэль начал давить на последний бастион ее самости.
Зачем ты противишься? Ты должна сдаться! Должна! 
Ты все поняла задом наперед, глупая девочка. 
Что? 
У тебя все шиворот-навыворот. 
Ты пытаешься меня перехитрить. Поздно! Мы должны быть вместе… 
Можете. Если ты встанешь с головы на ноги. 
Я… я… мы должны… 
Паллениэль должен вернуться на Небеса. И тебе следует уйти с ним, Лилиат. 
Доротея почувствовала, как отступило сокрушительное давление Паллениэля, как зародилось сомнение у Лилиат. К художнице вернулось зрение, плотная тьма раздвинулась, как занавес.
– Будьте вместе, – вслух произнесла Доротея.
Язык и губы казались онемевшими, чужими, но они снова повиновались ей. В ногах и руках покалывали иголки: владение телом возвращалось по мере того, как Архангел отступал из него, более не понуждаемый Лилиат делать что-то, чего он – или, по мнению Доротеи, скорее, оно – вовсе не горел желанием делать.
– Будьте вместе на Небесах !
Доротея произнесла эти слова и сама ощутила их великую правоту. Лилиат выбила из колеи и небо, и землю: теперь их следовало привести в равновесие. Доротея заставила себя верить, что иного пути нет. Она не могла себе позволить ни малейшего колебания, не смела предложить ничего, что помешало бы Лилиат передумать.
Лилиат медленно сняла руку с головы Доротеи. Последние разрозненные частицы Паллениэля тотчас покинули тело и разум маленькой художницы. Однако физическое проявление Архангела в комнате отнюдь не исчезло, невероятно могущественная игра ярчайшего света и глубочайших теней продолжалась. Они двигались, переливались, вихрились, складываясь в громадные вздымающиеся крылья, слепящий нимб, огненный меч…
– Да, – очень-очень медленно выговорила Лилиат. – Да. Мы будем вместе. На Небесах …
Кончик одного из невероятных крыл обвился кругом Лилиат. Ее кожа переняла его сияние, и образы, сотканные из света и тьмы, остаточное могущество ангелов, ею убитых, хлынули наружу из ее уст и глаз, вливаясь, впитываясь в гораздо более яркие узоры Паллениэля.
Доротея, шатаясь, подобралась к ближайшему верстаку. Почти вслепую нашарила угольную палочку. Она заслоняла глаза рукой, выглядывала в щелку меж пальцев, прячась от нестерпимого ангельского сияния. Завладев угольком, художница вернулась к мольберту. Каждый шаг давался с трудом, как если бы она шла против приливного течения.
Лилиат теперь оставалась всего лишь контуром, смутным человеческим силуэтом среди несущихся вихрей Паллениэля. Лишь ее рука, странно вещественная среди нематериальной туманности света и тьмы, еще касалась иконы. Пясть и пальцы стали полупрозрачными, но внутри виднелись не кости и кровь – там мерцали струйки, потеки яркого солнца и звездных ночей.
– Будьте же вместе! – в третий раз произнесла Доротея.
Рука Лилиат покинула икону. Ту, что была когда-то миледи, втянуло в пламенеющее сердце Паллениэля. Прозвучал невероятный крик: наполовину трубный звук, наполовину человеческий возглас немыслимого экстаза.
Доротея сдернула бесценную икону Паллениэля с мольберта и принялась чертить угольком на голой доске, создавая свою самую скороспелую, но и самую верную, совершенную работу.
Добыть кровь оказалось проще простого. Она просто резко чиркнула угольной палочкой по тыльной стороне кисти, разбередив крохотные порезы, оставленные летучими осколками льда, – и продолжала рисовать окровавленным угольком. Архангел, возвышавшийся у нее за спиной, так и замер, замедлив свой танец тени и света: он увидел, как просто и в то же время верно оказалась схвачена его сущность. Его новая сущность.
Доротея коснулась иконы и произнесла с величайшей решимостью:
– Покинь меня, Паллениат .

Эпилог

Сверху раздавался отчаянный стук. Доротея подняла глаза и увидела, что монстр, только что пытавшийся вломиться сквозь стекло, был еще жив. Только скрюченные пальцы на глазах уменьшались, серая зола отваливалась от… человеческих рук… ветер подхватил золу и серым облачком унес прочь. Осталась женщина, определенно принадлежавшая к людскому роду, нагая на прозрачной кровле. Совсем юная, коричневокожая, зеленоглазая. Потрясенная, ничего не понимающая…
Биск тоже оказался жив. И даже цел. Он смотрел на преображенную женщину, и по его лицу текли слезы.
– Она вернулась в человеческий вид! – крикнул он, захлебываясь. – Чудище превратилось обратно! Лилиат ошибалась!.. Значит, мой народ… мой народ тоже…
– Да, – ответила Доротея.
– Я не знал, что она собиралась сделать с тобой, – проговорил Биск. – Она вылечила меня, и я ей поверил. Я всему верил, что она рассказывала мне про Погибель и про то, как она восстановит Истару. Она говорила – мы все исцелимся и сможем вернуться домой… И снова обретем возможность обращаться к ангельской магии…
Он подавил рыдания и вытер глаза.
Доротея искоса взглянула на него и прищурилась.
– В этом ты прав, – сказала она. – Ангелы станут помогать тем из вас, кто будет в этом нуждаться. Теперь в вас нет ничего, что помешало бы ангельскому исцелению.
– Лилиат была так прекрасна…
– Она просто была очень молода , – покачала головой Доротея. – Ей с детства оказалась вручена слишком большая сила. Вот люди и забыли, что ей было всего девятнадцать. Я уже не говорю про сон длиной в сто с лишним лет! И эта одержимость, сводившая ее с ума… Что ж, теперь она воссоединилась с возлюбленным.
Доротея подошла к двери. Отперев ее, она нахмурилась.
– Правда, я не уверена, что теперь она существует как отдельная личность. Если существует, значит скоро приобретет новый опыт: полетит исполнять чей-то приказ. Знаешь, если на то пошло… мне кажется, она не первая из людей, кто стал ангелом. Иначе откуда бы вообще ангелы повелись?
– Понятия не имею, – признался Биск. Он ощущал себя весьма неловко.
Посмотрев на женщину наверху, он помахал ей. Та нерешительно подняла руку и помахала в ответ. Биск указал ей на край крыши, где едва уловимая линия отмечала подобие люка в прозрачном стекле. Женщина кивнула и поползла в том направлении.
Доротея едва успела отступить от двери: в комнату с оружием наготове ворвались Агнес, Анри и Симеон. Агнес, конечно, вновь завладела шпагой, у Анри в руках был разряженный пистолет, который он собирался использовать как дубинку. Симеон сжимал все тот же телескоп, измятый до неузнаваемости. Их глазам предстал Биск, глядящий куда-то наверх, и вполне живая и довольная Доротея у двери.
А более никого.
Лилиат в комнате не обнаружилось.
– Монстры вновь становятся людьми! – воскликнула Агнес. Быстро осматривая комнату в поисках врагов, она не забыла посмотреть и вверх. – Ага, вижу, здесь тоже. Все пришибленные, ошарашенные, точно рыбы на берегу… И отверженцы такие же стоят!
– Если я правильно понимаю, это твоих рук дело? – спросил Симеон, благожелательно глядя на Доротею с высоты своего громадного роста. Он машинально прижимал палец к глубокому порезу под глазом, стараясь остановить кровь.
– Вы только посмотрите на нее, – с шуточным возмущением проговорил Анри. – Конечно, это она натворила! Хвала Небесам!
Он обводил глазами верстаки и стеллажи, дощечку на мольберте, разрисованную углем и сдобренную кровью… Нигде ничего похожего на маленькие бронзовые ларчики. Впрочем, больших сундуков здесь тоже не наблюдалось.
– Полагаю, никаких сокровищ тут и в помине нет? Или как?
– Внизу неисчислимые богатства, – сообщила Доротея.
Анри заулыбался в предвкушающем нетерпении, но радость сменилась стоном при следующих словах Доротеи:
– Я про библиотеку. Кажется, я все-таки заметила там экземпляр «Таинственных пьес» Маллегре…
– Но где же Лилиат? – спросила Агнес. Ее, по обыкновению, волновало самое насущное. Она стояла, готовая дать бой, да что там! – немедленно сразить любого врага, если таковой появится. – Что случилось?
– Я… я помогла  Лилиат стать ангелом, – ответила Доротея, указывая на мольберт и на икону. Помедлила, давая возможность друзьям осмыслить услышанное, и продолжала: – Или стать частью ангела. Мы тут сообща собрали воедино истарского Архангела, рассеянного по крупице в монстрах, в отверженцах и… и в нас…
– Значит, на сей счет ты не ошиблась, – констатировал Симеон.
– Скажем так, не вполне ошиблась, – ответила Доротея. – Мне и в голову не приходило, что Лилиат усматривала в нас вместилища. Она хотела сотворить земного любовника, в которого вселился бы ее небесный возлюбленный…
– Что?!
Доротея принялась объяснять, то и дело останавливаясь переждать возгласы изумления и ужаса. Сама она, рассказывая, одним глазом посматривала в окно. По льду подходили поборники, и впереди бежала рослая темноволосая женщина. Бежала так, словно готова снести любое препятствие, что окажется на пути.
– Надо пойти Рошфор предупредить, – проговорила наконец Доротея. – Нельзя допустить схватки с отверженцами… то есть истарцами.
– Истарцами? – спросил Биск. Исход частицы Паллениэля не оглушил его так, как бывших монстров, но говорил он все же медленно, с видимым трудом. – Ты хочешь сказать, что не собираешься… тащить нас обратно и казнить как преступников за все, что мы натворили?
– А что ты на меня-то смотришь? – спросила Доротея. – Не мне решение принимать.
– Икона Архангела Истары ведь у тебя, – заметила Агнес. – Она твоя, хотя ты ее на мольберте оставила.
– Я тут не останусь, – быстро сказала Доротея. – Мне бы поскорее в Бельхоллу! Уверена, кто-нибудь из истарцев научится вызывать Паллениата. Или другую икону сделает…
Она помедлила и сказала по-доброму, обращаясь к Биску:
– Но я обязательно поговорю с Рошфор, попрошу позволить вам остаться здесь, чтобы вы по-настоящему сделались истарцами… как и бывшие чудища. Вам надо будет за ними присмотреть на первых порах. Думаю, Рошфор прислушается ко мне…
– Уверен, – сухо подтвердил Анри. Остальные закивали.
Доротея залилась краской.
– Спасибо, – проговорил Биск. Отвесил смущенный, неуклюжий поклон. Глянул вверх и крикнул: – Сейчас лесенку принесу!
– Хорошая мысль, – вставил Анри.
Биск устремился к двери, бормоча вслух, но в основном для себя:
– Где-то видел… стремянку… надо собрать монст… то есть наших, которые превратились… приодеть бедолаг, пока не закоченели… накормить… – Задержавшись на пороге, Биск обратился к Анри: – Ты вроде про сокровище говорил? Про остальные девять Алмазных икон?.. Так они там, в Лютейсе. Она  их в особняке Демазель спрятала. Там в подвалах, под замком, чего только нет…
– Что ж, душевно рад, что местонахождение Алмазных икон мы все-таки выяснили, – заявил Анри. – Однако я намерен здесь  как следует по углам пошарить, вдруг что найдется? В храме-то, я думаю, наверняка…
– Я бы лучше сапоги какие-нибудь поискала, – заметила Агнес. – И мою шпагу. Наверно, она где-то на льду…
– А мне бы найти кого-нибудь, кто сумеет зашить этот порез, – сказал Симеон. – Либо зеркало, тогда я и сам справлюсь. Только не говорите мне про то зеркало внизу! Сомневаюсь, что оно хоть какое-то отражение покажет…
Высказав столь различные намерения, четверо друзей тем не менее остались на месте. Они стояли кружком, глядя друг на дружку. Доктор, студентка, писарь, ставший артиллеристом, и настоящий мушкетер.
– Лично у меня ощущения не изменились, – сообщила Агнес. – Ты говорила, Доротея, нас взаимно притягивали частицы ангела, которые имелись в нас. Теперь их нет, но что с того? Ты мне сестра, а вы – братья. И все мы навсегда останемся мушкетерами, хотите вы того или нет!
– Я тоже ничуть не изменился, невзирая на эту внутреннюю… ангельскую ампутацию, – прогудел Симеон. – Вы моя родня, хотя и странноватая. Я никогда и не помышлял о подобном, а теперь думаю: как я жил-то без вас? Что касается мушкетерства, Агнес, пусть оно будет условным: я все-таки надеюсь вернуться в госпиталь и продолжить учиться у магистра Хазурен. Думаю, впрочем, наше подразделение станет бесперебойно поставлять мне пациентов…
– Если мушкетеры надумают обзавестись пушками, я буду счастлив продолжить носить эту накидку, – сказал Анри. – И правда, впереди будущее, о котором я мечтать-то не смел! Не где-нибудь, а в самой Звездной Крепости! Среди кулеврин, сакеров и, конечно же, фальконетов! Что же до остального… послушайте того, у кого полно родных братьев и сестер. Вы – гораздо лучшие друзья, вы мне ближе и всегда будете ближе кровной родни!
– Странная штука любовь, – задумчиво проговорила Доротея. – Я вот люблю Бельхоллу. Сидеть в Ротонде, полной золотого света… делать иконы… Однако люди столько значений приписали этому слову! Любовь Лилиат являлась, по сути, одержимостью, она принесла множество смертей, причинила столько несчастий. А есть любовь, основанная на простом плотском влечении, на потребностях тела. Она может быть, а может и не быть частью какой-то бо́льшей любви… вроде той, что связывает нас четверых. Хотя как она пережила исчезновение своего катализатора, этих искорок Паллениэля внутри нас – ума не приложу! Сколько всего надо исследовать, разобраться! Постичь саму природу ангелов и икон… Думается, Рошфор тоже готова вступить на этот путь. Пойти в Бельхоллу. Она слишком долго служила кардиналу и слишком тяжко заплатила за это…
Агнес толкнула ее локтем, указывая за окно.
– Кстати, о Рошфор. Она сейчас в башню войдет, и у нее моя шпага – подобрала ее на льду. Думаю вот, быть может, дуэль оказалась бы уме…
– Нет! – хором сказали Доротея, Симеон и Анри.
В первый миг могло показаться, что Агнес вот-вот оскорбится, но затем она рассмеялась.
Вот так, смеясь, четверка друзей вышла за дверь и стала спускаться по лестнице. Пережитые приключения остались в прошлом, а впереди ждали новые!

Благодарности

Работа писателя большей частью совершается в творческом уединении, продуктом же является всего лишь рукопись, но не готовая книга. Мне очень повезло: я вручил свои тексты команде исключительно умных, вдумчивых и опытных профессионалов книгоиздательского дела. Скажем так – я поставлял им соломенную кудель, они же пряли из нее золотые нити.
Мои агенты трудились не покладая рук с начала и до самого конца: Джилл Гринберг с командой «Литературного агентства Джилл Гринберг» в Нью-Йорке; Фиона Инглис и ребята из «Кертис Браун Австралия» и Мэтью Снайдер, державший под контролем вопросы телевидения и кино в Лос-Анджелесе, в САА.
Мои издатели выпускают очень красивые книги, для меня было честью попасть в этот перечень. Я говорю о Кэтрин Тиген и всем коллективе «Харпер Коллинс», Еве Миллс и всех в «Аллен и Анвин» и о Джиллиан Редферн и команде из «Голлианц».
Надо упомянуть и о книготорговцах, без которых мои книги нипочем не добрались бы до читателей. Я очень благодарен этим людям, и не только за поддержку моих собственных книг, но и за все, что вы делаете во имя книжности в целом.
Конечно, я просто не могу не поблагодарить мою жену Анну. Как издатель, она имеет дело с множеством авторов на работе, а дома – еще и со мной, но остается всегда готовой оказать всемерную поддержку. Я благодарен и моим сыновьям, Томасу и Эдварду, умеющим входить в положение, когда я полностью погружаюсь в работу над книгой.
И наконец, я хотел бы с благодарностью вспомнить нашего домашнего пса Сэма, недавно почившего. Пока я писал эту книгу, мы с Сэмом часто гуляли поздними вечерами, когда у меня что-нибудь не ладилось с разработкой сюжета и требовалось все хорошенько обдумать.